Подвальная станция

— Я и так не уступлю ни в чем. Ари вовсе не побеждена. Тебе это следует лучше понять. Она не соблюдает приличий дольше, чем считает нужным. Доказательство — Грант. Поверь мне, сынок, она вполне способна перегрызть горло врагу, и хорошо бы, чтобы ты имел это в виду, когда тебе в следующий раз захочется поблефовать. И о тебе, и обо мне, и о ком бы то ни было она думает не более, чем об образцах в ее лабораториях, не более, чем о бедном девятилетнем эйзи здесь, на территории, у которого она стерла память и отправила на тяжелые работы, потому что он не получился, а ей, о Господи, ей понадобилось место! Или сложные случаи, в которых она не захотела разбираться, она даже не предлагала их моим сотрудникам, она и не собиралась повторно использовать этот генотип и в прошлом месяце запросто списала троих здоровых эйзи, объявив их помехой, потому что она не хотела тратить на них время, эксперимент с ними был закончен, а это все, что ей было нужно. Я не могу доказать это, так как у меня нет данных, но я знаю, что такое произошло. Вот с кем ты играешь в игры. Любая жизнь для нее ничто, лишь Бог может помочь ее лабораторным образцам, и ей наплевать на общественное мнение — вот до чего она дошла; она настолько ушла вперед, что никто не разберет ее записей, она ответственна только перед законом Союза, да и тот она держит в своем кармане — ей наплевать на все, и все мы у нее под микроскопом. — Джордан оттолкнул тарелку и с минуту смотрел на нее прежде, чем поднял глаза. — Сынок, не верь, что существует что-то, перед чем бы она остановилась. Такого не существует.

Он слушал. Он слушал очень внимательно. И слышал, как Ари говорит о несчастных случаях, которые так легко устроить в Резьюн.

Его часы показывали 20:30, когда он выключил душ, а затем решил включить снова… потому, что абсолютная тишина и пустота в квартире угнетали его.

Он был наполовину доволен, что не придется провести ночь здесь наедине с тишиной пустой комнаты Гранта, доволен так, как иной раз прикусывают губу, чтобы меньше болел размозженный палец. Потеря Гранта причиняла более сильное страдание, чем могло нанести что-нибудь другое, и то, что Ари не давала ему покоя, считал он, даже действовало успокаивающе по отношению к другой боли, которую она ему причинила.

Проклятая сука, подумал он, и его глаза горели от оскорблений в ее адрес, которым не давал выхода. Мысли о Гранте выбивали его из колеи, от всех этих неприятностей с Грантом его руки так сильно дрожали, что он не справился с колпачком аэрозольного баллончика и внезапно вырвавшейся брызжущей струей залил зеркальную нишу умывальника, в которой находилась раковина. Это взбесило его. Все, как нарочно, раздражало его без всякой причины, и он с особой аккуратностью поставил флакончик на место и сбрил с лица лишнюю скудную растительность. Как подготовка тела к погребению, подумал он. Каждый в Резьюн высказывался по поводу его будущего, каждый бился об заклад о его судьбе, даже его отец, который не спрашивал своего сына, хочет ли он вырасти с родительским индексом к своему имени и знать каждую морщину, которой предстояло появиться к сорока годам, нет, благодаря Господу, неплохой тип лица, но и не оригинальный — лицо, всего лишь копия отца — и врагов; и Ари, первый раз загнавшей его в угол в лабораторном складе.

Тогда он не знал, что делать; и с тех пор он тысячу раз пожелал, чтобы он схватил ее тогда и устроил бы ей такое, чего она, очевидно, не ожидала от семнадцатилетнего юнца по отношению к женщине более чем вдвое старшей, чем могла бы быть его бабушка. Но он замер и начал бормотать что-то идиотское о том, что должен идти, что у него встреча, получила ли она отчет, который он занес мимоходом, относительно проекта, номер которого он так и не смог вспомнить.

Его лицо вспыхивало всякий раз, когда он вспоминал об этом. Он выскочил за дверь так быстро, что забыл папку и отчеты, и ему пришлось переписывать их заново, лишь бы не возвращаться за ними. Он направлялся на эту назначенную Ари встречу, это проклятое неотвратимое свидание со старательно культивируемым ощущением, что ему удастся, возможно, частично вернуть самоуважение, если теперь он все разыграет правильно.

Она была старая, но отнюдь не за пределами омоложения. На вид ей было, возможно, около пятидесяти, а он видел ее голограммы в двенадцать и шестнадцать, лицо, еще не застывшее теперешней красотой. Для женщины в шесть раз его старше она выглядела еще очень неплохо, и то, что у нее имелось, он бы в темноте не отличил от Джулии Карнат, повторял он себе со старательным цинизмом — и лучше, чем Джулия, по крайней мере, Ари выражалась яснее о том, что ей нужно. Все в Резьюн, рано или поздно, спали со всеми в разумных пределах, и было не так уж удивительно, что Ари Эмори хотела вернуть свою молодость с копией мужчины, который был бы слишком молод для нее. Такая ситуация могла бы и в самом деле вызвать смех, если бы все не было так мрачно, если бы не он был тем самым семнадцатилетним.