Поэт и проза: книга о Пастернаке

Из «Баллады» мы вместе со светом и ветром переносимся в пространство «Мельниц» — символа «солярного колеса». Здесь происходит возвращение к изначальному звуку (‘бить кузнечным молотом’, ‘бить в колокол’), связанному с глаголом битьи идеей света: И брешет пес, и бьет в луну Цепной, кудлатой колотушкой(снова к-ла — ка-ла).Идея ‘рукоделия’ в ‘ветряных мельницах’ соединяется при этом с лунной исповедьюгуб, а музыкальная идея — с мельничными тенями и пеклеванными выкликами(где пеклевать‘молоть чисто, мелко и просевать’), в которых в единый жизни умолотпопадают и паровозы,и подковы,и облака, И судьбы, и сердца, и дни.По звуковой же памяти слов пеклеванные выкликикрылатых «Мельниц» связываются с птицами «Импровизации» (крикливые клювы, плеск, клекот, искривленные)и клестом,брызжущим «зерном» в стихотворении «Счастье»: По клетке и влюбчивый клест Зерном так задорно не брызжет, Как жимолость — россыпью звезд.Так «поэзия» Пастернака «растит» себе пышные брыжи,«вбирая» облака и овраги(«Весна»), и «игра» идет на одних и тех же «клавишах-ключах». И это «четвертое» (по Белому) звуковое измерение врывается в пастернаковскую поэзию и прозу — ср. в «ОГ»: И еще загадочнее праздная тишина, ключами вливающаяся в дыру, вырубленную звуком[4, 177].

Ту же «игру» и те же всплескиможно подслушать и в стихотворении «На пароходе». Здесь у поэта те же природные собеседники (Вы к былям звали собеседника, К волне до вас прошедших дней, Чтобы последнею отцединкой Последней капли кануть в ней),что и в «Весне», где птицы цедят… Ледяной лимон обеден Сквозь соломину луча.И шепот, который «родился до губ», звучит и в жерновах,и в валах несчастной шестерни,и в шелесте листьев,и в шепоте хлопьев.Так шепелявят рты примет, И что-то большое, как осень однажды (Не завтра, быть может, так позже когда-нибудь) Зажжется над жизнью, как зарево, сжалившись Над чащей. … Над шумом, похожим на ложный прибой прожитого(«Из поэмы»). Это огласованное на [ж] «что-то большое» станет поэтической книгой «Сестра моя — жизнь», в которой вся «музыка» будет отдана во власть силам природы.

В заключительном же стихотворении книги «ПБ» — «Марбурге» появляется еще одно «подобье» музыкального инструмента — девственный, непроходимый тростник, Нагретых деревьев, сирени и страсти.«Тростник», помимо «хаоса зарослей», связан в поэтическом языке и с одним из первых музыкальных инструментов — флейтой,и с поэтом как «мыслящим тростником»(Ф. Тютчев). Именно этот «тростник» «нагретой страсти», омытый поэтическими «слезами-дождем», и «брызнется» в «СМЖ» на «грядку» «Определения поэзии»: Это сладкий заглохший горох, Это — слезы вселенной в лопатках. Это с пультов и флейт — Фигаро Низвергается градом на грядку.Так у Пастернака, как и в начале «музыки» человечества, «зерна гороха»регулируют силу звука «флейты», чтобы она в чахоткене стала дохлой: И горлом, и глазом, назад По-рыбьи наискось задранным! Трепещущего серебра Пронзительная горошина, Как утро, бодряще мокра, Звездой за забор переброшена(«Свистки милиционеров»). Так «упругие ритмы» футуризма «навзрыд» вырываются наружу, образуя ряд взрывных звуков с огласовкой на [р]: гор-по-рыб-дра-треп-ереб-про-гаро-тро-дря-кра-бор-ере-бро-.