Поэтический язык Иосифа Бродского

Она прибегает к этим «речевым маскам» исключительно из целомудрия, и не столько личного, сколько профессионального, поэтического. Она просто старается снизить – а не возвысить – эффект, производимый выражением сильных чувств, эффект признания (Бродский, 1999: 177).

Ни у одного из цветаевских современников нет этой постоянной оглядки на сказанное, слежки за самим собой. Благодаря этому свойству (характера? глаза? слуха?) стихи ее приобретают убедительность прозы ‹…› Цветаева все время как бы борется с заведомой авторитетностью поэтической речи, все время старается освободить свой стих от котурнов (Бродский, 1999: 155);

…сдвиг к вульгарности, почти базарный, бабий выкрик ‹…› Данный сдвиг – назовем его отстранением вниз – продиктован уже не просто стремлением скрыть свои чувства, но унизить себя – и унижением от оных чувств защититься (Бродский, 1999: 159);

В вульгарно-бравурном «…буквы / Русские пошли взамен немецких…» слышится нота легкого презрения к себе и к своему творчеству. И она начинает оправдываться – в том же самом бодром площадном тоне: «…То не потому, что нынче, дескать, / Все сойдет, что мертвый (нищий) все съест – / Не сморгнет!» Но тон этот – лишь дополнительная форма самобичевания. Разухабистость этого «…мертвый (нищий) все съест – / Не сморгнет!», устервленная смесью пословицы и фольклорного синонима покойника – «жмурик», присутствует здесь не в качестве характеристики адресата, но как штрих к психологическому автопортрету автора: как иллюстрация возможной меры его падения. Отсюда, с самого низу, Цветаева и начинает свою защиту, результат которой, как правило, тем более достоверен, чем хуже отправная точка (Бродский, 1999: 164).

Такой анализ текста в главном вторит словам Цветаевой, но словам не о стилистике, а о непременном условии поэтического творчества:

Дать себя уничтожить вплоть до какого-то последнего атома, из уцеления (сопротивления) которого – и вырастет – мир («Искусство при свете совести». Цветаева, 1994-б: 348).

По Бродскому, расположение отправной точки в самом низу не только прибавляет тексту достоверности, но и дает простор для развития скорости, позволяющей выше подняться. Ускорение мысли и есть, по убеждению Бродского, сущность поэзии:

…поэтическая речь – как и всякая речь вообще – обладает своей собственной динамикой, сообщающей душевному движению то ускорение, которое заводит поэта гораздо дальше, чем он предполагал, начиная стихотворение (Бродский, 1999: 147).