Поэтический язык Иосифа Бродского

Мой Телемак,Троянская войнаокончена. Кто победил – не помню.Должно быть, греки: столько мертвецоввне дома бросить могут только греки…И все-таки ведущая домойдорога оказалась слишком длинной,как будто Посейдон, пока мы тамтеряли время, растянул пространство.Мне неизвестно, где я нахожусь,что предо мной. Какой-то грязный остров,кусты, постройки, хрюканье свиней,заросший сад, какая-то царица,

трава да камни… Милый Телемак,все острова похожи друг на друга,когда так долго странствуешь, и мозгуже сбивается, считая волны,глаз, засоренный горизонтом, плачет,и водяное мясо застит слух.Не помню я, чем кончилась война,и сколько лет тебе сейчас, не помню.Расти большой, мой Телемак, расти.Лишь боги знают, свидимся ли снова.Ты и сейчас уже не тот младенец,перед которым я сдержал быков.Когда б не Паламед, мы жили вместе.Но, может быть, и прав он: без меня

ты от страстей Эдиповых избавлен,и сны твои, мой Телемак, безгрешны(III: 27).

Это стихотворение – о том, что всегда находилось в центре внимания Бродского:

Меня более всего интересует и всегда интересовало на свете ‹…› время и тот эффект, какой оно оказывает на человека, как оно его меняет, как обтачивает ‹…› С другой стороны, это всего лишь метафора того, что, вообще, время делает с пространством и с миром (Интервью Джону Глэду – Бродский, 2000- б: 110–111).

В стихотворении «Я как Улисс…» (1961) можно видеть предтекст и предчувствие стихотворения «Одиссей Телемаку»:

Зима, зима, я еду по зиме,куда-нибудь по видимой отчизне,гони меня, ненастье, по земле,хотя бы вспять, гони меня по жизни.Ну, вот Москва и утренний уютв арбатских переулках парусинных,и чужаки по-прежнему снуют

в январских освещенных магазинах.И желтизна разрозненных монет,и цвет лица криптоновый все чаще,гони меня, как новый Ганимедхлебну зимой изгнаннической чашии не пойму, откуда и кудая двигаюсь, как много я теряюво времени, в дороге повторяя:ох, Боже мой, какая ерунда.Ох, Боже мой, не многого прошу,ох, Боже мой, богатый или нищий,но с каждым днем я прожитым дышууверенней и сладостней и чище.Мелькай, мелькай по сторонам, народ,

я двигаюсь, и, кажется отрадно,что, как Улисс, гоню себя вперед,но двигаюсь по-прежнему обратно.Так человека встречного ловии все тверди в искусственном порыве:т нынешней до будущей любвиживи добрей, страдай неприхотливей(I: 136).

В стихотворении «Письмо в бутылке», написанном в 1964 г. в Норенской, Улисс предстает преувеличенно романтическим персонажем[14]:

Сирены не прячут прекрасных лици громко со скал поют в унисон,когда весельчак-капитан Улиссчистит на палубе смит-вессон(II: 68).

Тон этих строк резко контрастирует с жанром предсмертного письма, что и обнаруживается далее в тексте: