Поэтический язык Иосифа Бродского

Взглянуть же на себя глазами странствующей в пространстве души мертвого Рильке, и при этом увидеть не себя, но – покинутый им – мир, – для этого требуется душевная оптика, об обладании которой кем-либо мы не имеем сведений (Бродский, 1999: 156).

Бродский в «Представлении» взялся за аналогичную задачу, возможно, имея в виду и цветаевское

Жизнь и смерть произношу с усмешкой‹…›

Жизнь и смерть произношу со сноской.

«Представление» изобилует и усмешками, и сносками – как в цветаевском смысле уточнениями, так и в смысле Бродского аллюзиями.

Трудность понимания «Представления» состоит не только во множестве намеков разной степени зашифрованности и в разных возможностях толкования гротескных образов[71], но и прежде всего в том, что тональность стихотворения, заставляющая думать о жанре, явно обманна:

…это вообще были какие-то частушки (Шварц, 1997: 207);

…там в чистом виде стилизация, соединенная с примитивом (Уфлянд, 1997: 143);

Так бывает – какие-то боковые ветви-недомерки вдруг идут в рост, словно бы отвечая потребностям времени в ерничестве, в хохмачестве, в капустнике, в балагане (Соловьев, 1992: 173).

Нечаянным провалом в глубину текста можно считать цитату из погромной статьи в газете «Единство»:

Разговорную речь «простого народа» он [Бродский. – Л. З.] насыщает следующими оборотами: волки воют: «Ё-мое…» (Кормилов 1990: 4).

Основным ключом к пониманию «Представления», несомненно, являются две последние строки:

Это – время тихой сапойубивает маму с папой[72](III: 301).

Как пишет М. Липовецкий,

…искрометная постмодернистская буффонада Иосифа Бродского Представление

(1986) завершается, по сути, тем, что весь веселый карнавал культуры оказывается нарядным оформлением, а вернее, незаметно-неуклонным расширением воронки небытия, затягивающей все без следа и без всякой надежды на спасение (Липовецкий, 1997: 22).

Впрочем, как я надеюсь показать, ничего искрометного, веселого и нарядного в этом тексте нет – не только финал, но и каждая строка в нем – о смерти, хотя тональностью они действительно похожи на буффонаду. Кстати, семиотический смысл ряженых – обозначать мертвецов, назначение шута – говорить о серьезном. Но исходный смысл забывается, и со временем появляется необходимость в иных мотивациях «неподходящего тона», например в психологической. И это не подмена, а сохранение сущности в новых условиях и в новых формах.

В XXI веке появилось несколько работ, авторы которых рассматривают «Представление» как изображение трагедии, например Плеханова, 2012; Ли, 2004.

Очевидно, что «Представление» рождено беспредельным отчаянием, ужас социальной катастрофы, подавленный иронией, не может найти иного выражения, кроме лирического самоотчуждения, когда вновь и вновь переживается смерть матери и отца ‹…›. Такова универсальная концепция истории, и общей, и личной: безвозвратная потеря, тотальное наступление смерти, необратимое крушение того, что строилось усилиями любви, волей Пушкина, Толстого, родителей (Плеханова, 2012[73]: 261).

Бродский, завершая постмодернистскую буффонаду, в конечном итоге, рисует картину «настоящей трагедии» – трагедии человека перед лицом смерти, абсолютной власти времени (Ли, 2004: 108).