Поэтический язык Иосифа Бродского

Прилагательное кислый является элементом термина кислый фиксаж. Средство для закрепления фотоотпечатков так и было обозначено на пакетах, в которых оно продавалось. Однако это прилагательное в словосочетании кислый триумф представляет собой явный оксюморон, так как переносное значение слова кислый – «уныло-тоскливый, выражающий неудовольствие, без всякого подъема, воодушевления (разг.). Кислое настроение. Кислое выражение лица» (Ожегов, Шведова, 1992: 280). В образности стихотворения эта полисемия весьма значима для темы унылой неподвижности – того, что позже было названо застоем.

Семантическая диффузность метонимического эпитета обнаруживается в таком контексте:

Чучело перепёлкистоит на каминной полке.Старые часы, правильно стрекоча,радуют ввечеру смятые перепонки.

Дерево за окном – пасмурная свеча(«Октябрьская песня». 1971. II: 426).

Прилагательное пасмурная имеет фразеологически ограниченную сочетаемость и в качестве определения свечи может быть перенесено из нормативных сочетаний пасмурная погода, пасмурный день (вечер), пасмурное утро. Образуется и наречие пасмурно. Тогда механизм переноса таков: за окном пасмурно, поэтому пасмурными видятся и дерево, и свеча в метафоре отождествления. Другой механизм перенесения эпитета основан на смежности состояний: пасмурно – почти темно. Дифференциальный признак сырости тогда оттеснен на периферию, и возникает оксюморон: темным представлено то, что предназначено для освещения. Третий механизм смещения эпитета связан с нормативно переносным употреблением при обозначении человека (он какой-то пасмурный сегодня). В таком случае контекст содержит олицетворение, причем олицетворяются и дерево, и свеча. Понятно, что если образ в поэтическом высказывании можно толковать по-разному, значит, каждое из толкований не исключает других и процитированные строки содержат одновременно несколько тропов.

В «Прощальной оде» рядом находятся два сочетания с метонимическими эпитетами:

Ночь встает на колени перед лесной стеною.

Ищет ключи слепые в связке своей несметной.Птицы твои родные громко кричат надо мною.Карр! Чивичи-ли, карр! – словно напев посмертный(«Прощальная ода». 1964. II: 14).

Эпитет слепые произведен от наречия вслепую, эпитет несметной – от сочетания несметное количество

, а не от не существующего в норме сочетания *несметные ключи. То есть в этом контексте имеется компрессия грамматической производности и двойная компрессия, обусловленная пропуском одного из звеньев смыслообразования. Обратим внимание на выразительную олицетворяющую метафору: ключи ищет ночь. Такое скопление способов семантического преобразования соотнесено с сюжетом перехода на «птичий язык» в «Прощальной оде». Вероятно, в этот сюжет заложено утверждение: переход к внешней бессмыслице (глоссолалии) осуществляется через максимальную смысловую нагруженность.

В следующем контексте прилагательное крахмальных помещено в позицию анжамбемана:

Ваши дворцы –местности счастьяплюс самовластьясердца творцы.Пенный каскадангелов, бальныхплатьев, крахмальных

крах баррикад(«Облака». 1989. IV: 66).

В строке платьев, крахмальных это прилагательное кажется вполне нормативным и банальным. Запятая такому восприятию не препятствует, поскольку определение может быть обособленным. Но следующие две строки показывают отнесенность прилагательного крахмальных к существительному баррикад – в перифразе-сравнении «облака – крахмальные баррикады». При этом прилагательное оказывается мотивированным не только зрительным подобием реалий, но и фонетически – анаграмматическим вхождением слова крах в слово крахмальных[110]. Понятно, что в позиции анжамбемана максимальна интенсивность произнесения и восприятия прилагательного.

Т. М. Николаева провела исследование сравнительной интенсивности произнесения прилагательных и существительных в словосочетаниях – отталкиваясь от гипотезы Р. О. Якобсона, который предположил, что В. Маяковский избегает прилагательных в привычных сочетаниях из-за их подчиненности существительным. Вывод, к которому пришла Т. М. Николаева, таков: