Поэтический язык Марины Цветаевой

Стан по поясницуВыпростав из гробовых пелён –Взлет седобородый: Есмь! –Переселенье! – Легион!Целые народыВыходцев! – На милость и на гнев!Види! – Буди! – Вспомни!…Несколько взбегающих деревВечером, на всхолмье(II: 147).

«В чем же отличие художественного произведения от произведения природы, поэмы от дерева? Ни в чем. Какими путями труда и чуда, но оно есть. Есмь!» (V: 346).

Конечно, пантеистическая идея слияния человека и его творческой силы с природой мотивирует синкретизм формы есмь, отнесенной и к субъекту – деревьям, и к субъекту – Цветаевой. Однако уже то, что в стихотворении первый субъект – множество (легион), и то, что неподвижному субъекту приписывается движение, изменчивость (переселенье, взбегающих), показывает, что форма есмь, абстрагируясь от грамматических значений 1-го лица и единственного числа, становится выразителем идеи бытия как изменчивости, слияния лирического «я» Цветаевой с пантеистической множественностью – абсолютом. Вспомним, что в истории языка происходила десемантизация глагола быть, формы которого получали только грамматическое значение, постепенно утрачивая и его (в современном русском языке форма есть выражает значения любого лица и числа, ср. Кто есть я? Кто есть ты? У него есть дети, Это не суть важно). Деграмматизация глагола привела к тому, что в конечном счете (на данном этапе развития языка) остаточный семантический элемент экзистенциальности оказался единственным значением формы есть: явление, дошедшее до предела развития, перешло в свою противоположность. Подобное изменение происходит и с архаизмом есмь: его деграмматизация ведет к семантизации.

Мысль Марины Цветаевой о пантеистическом слиянии поэта с природой во всех ее частных проявлениях и тем самым с абсолютом, сближающая ее идею с идеями античных и средневековых философов – как идеалистов, так и материалистов, – наиболее четко выражена в стихотворении из цикла «Провода», открывающем еще одну важную для понимания мировоззрения Цветаевой сторону, связанную с трактовкой абсолютного бытия:

Перестрадай же меня!Я всюду: Зори и руды я, хлеб и вздох,Есмь я и буду я, и добудуГубы – как душу добудет Бог:‹…›Через дыхание… (Перси взмыли,Веки не видят, вкруг уст – слюда…)Как прозорливица – СамуилаВыморочу – и вернусь одна:Ибо другая с тобой, и в судныйДень не тягаются…Вьюсь и длюсь.Есмь я и буду я, и добудуДушу – как губы добудет устУпокоительница…(II: 178–179).

В этом контексте интересен поворот темы бытия как пантеистической реализации личности поэта, темы победы бытия – духа над иллюзией бытия – страстью (есмь везде и всегда, и этим утолю любовную страсть).

Здесь в образе «уст упокоительницы» отчетливо виден и поворот темы бытия – победы над страстью к теме небытия – смерти, что в значительной степени представлено и во многих из цитированных контекстов со словом быть. Абсолют мыслится лежащим за пределом жизни с ее антитезой физического и духовного. С таким пониманием абсолюта связана антитеза «жить – быть», постепенно формирующаяся в творчестве Цветаевой и очень важная для понимания ее мировоззрения. Если в молодости бытие осмысливается как интенсивная жизнь – горение (Рано еще не быть! Рано еще – не жечь! – II: 202), то в более поздних стихах находим:

Юность – любить,Старость – погреться:Некогда – быть,Некуда деться(II: 263);

Жить – стареть,Неуклонно стареть и сереть.Жить – врагу!Все, что вечно, – на том берегу!(П.: 273).

В поэме «Лестница» форма есмь выявляет природную сущность вещей на уровне бытия, сфокусированного в акте разрушения, и противопоставляет эту абсолютную сущность другой сущности, данной на уровне жизни, в которой вещи являются временными, преходящими субстанциями, воспринимаемыми как материальные обыденным сознанием: