Поэзия Марины Цветаевой. Лингвистический аспект

(…) — ибо красный цветСтарится, ибо пурпур — сед (С., 196),

За пыльным пурпуром твоим брести в суровомПлаще ученика (И., 169);

Мы пурпур воина на мех верблюжийСменяем на песке морском (И., 170);

Я краске не верю!Здесь пурпур — последний из слуг! (И., 206).

Вторичный перенос в большинстве таких контекстов связан с изображением не социального, а духовного могущества и превосходства. Однако и это превосходство в ряде случаев подвергается переоценке: оно дискредитируется Цветаевой как перерождающееся в свою противоположность.

Обращает на себя внимание жанровая обусловленность прилагательных с разными суффиксами и существительного: прилагательное пурпуровый 6 раз из 8-ми встретилось в поэме-сказке «Царь-Девица», именно оно наиболее определенно связано с русской поэтической традицией XVIII–XIX вв. Прилагательные пурпурный и пурпурный употреблены в трагедии «Ариадна» на сюжет из античной мифологии. Акцентологические варианты слова определяются, по-видимому, стихотворным размером (И., 663, 684), однако сама подвижность ударения может рассматриваться как элемент стилизации, поскольку такая подвижность свойственна поэтической традиции прошлого. Существительное пурпур обнаруживает, в отличие от прилагательных, независимость от стилизации, употребляется преимущественно в стихотворениях лирических циклов: «Ученик», «Деревья», «Земные приметы». Но принадлежность слова пурпур высокому стилю в контекстах М. Цветаевой сохраняется.

Багровый — багряный — багрец

Из слов с корнем багр- в исследованных текстах М. Цветаевой встретилось только прилагательное багровый — 1 раз («Облаков багровых грозных || С красной молнией и громом» — И., 432) и существительное багрец —3 раза, причем все три употребления отмечены в перифразах, модель которых основана на поэтической традиции: Губ упорствующий багрец (И., 445), Жил багрец (И., 298), лат багрец (И., 645). Если прилагательное обозначает отблеск огня, то существительное во всех случаях связано с обозначением цвета крови, проявляющегося при физическом и эмоциональном напряжении, и с отсветом крови в битве. Слово багряный вообще не встретилось. Р. В. Алимпиева, исследуя семантику слов багряный и багровый в историческом плане, отмечает исходное стилистическое различие между ними (в древнерусском языке багряный маркировано принадлежностью к высокому стилю, а багровый — к деловому). Употребление слова багряный связано с положительной эмоциональной оценкой, а слова багровый — с отрицательной (Алимпиева 1984, 40). Единственный пример с прилагательным багровый у Цветаевой обнаруживает отрицательную эмоциональную окраску этого слова в сочетании со словом грозный. Возможно, что преобладание субстантивного представления цвета в поэзии М. Цветаевой связано именно с потребностью нейтрализации стилистической и эмотивной оппозиций, т. е. с внеоценочной номинацией цвета как субстанции.

Кумачовый — кумашный — кумач

Словообразовательное разнообразие обнаруживают и слова с корнем кумач-: кумачовый — 2 раза (оба — в сатирическом изображении Царя из поэмы-сказки «Царь-Девица»), кумашный — 6 раз (из них 5 — в той же поэме), и кумач — 3 раза (из них 2 — там же). Для слов с этим корнем характерно сохранение связи с обозначением ткани:

А кумач затем — что кровиНе видать на кумаче! (И., 267);

В кумашной палаткеПлывет без оглядки —С солдаткой (И., 430);

Молодость! Мой лоскуток кумашный! (И., 186).

Косвенную связь с обозначением цвета царских одежд сохраняют эти слова в изображении Царя, причем стилистическая сниженность эмблематичного цветообознания (ср. традиционно-поэтическое пурпурный, пурпуровый) мотивируется покраснением Царя от пьянства и от внезапного потрясения:

— Веселитесь, наши верные народы!Белогривый я ваш Царь, белобородый.Круговой поднос, кумачовый нос,Мне сам черт сегодня чарочку поднес! (И., 397);