Погибаю, но не сдаюсь! Разведгруппа принимает неравный бой

С Шапошниковым второй раз судьба свела Маркова в начале 1930-х на среднем Поволжье. Профессор, бодрый и целеустремленный, как и раньше, направлялся в очередную экспедицию, которые по обыкновению возглавлял лично. Впервые они встретились еще во времена гражданской войны. Сменивший не одну работу, продолжая колесить по родному краю, Марков подвизался тогда в должности приемщика одного из укрупненных пунктов «Центразаготзерно» на станции Танеевка Лунинского района Пензенской области. Случайная встреча в привокзальном буфете определила род занятий Маркова на последующие годы. Шапошников его узнал первым. Они проговорили долго – вспоминали гражданскую, совместную экспедицию в Каменноугольном районе. То, что Шапошникову требуется изыскатель, выяснилось случайно. Профессор поинтересовался, чем занимается Марков. Получив ответ, предложил вакансию в своей группе. Недолго думая, Марков дал согласие – разъездной характер работ устраивал его как нельзя лучше. Уладив все формальности, Марков поступил на работу к профессору. Этот период своей жизни Марков вспоминал как действительно счастливый. Постоянные путешествия по бескрайним российским просторам, горы, сопки, тайга. Интересное дело увлекло, поглотило его почти целиком, заслонило собой картины прошлого. В новой профессии он делал ощутимые успехи. Шапошников был доволен, прочил Маркову со временем получить профильное второе высшее образование. Тот отшучивался, но мысль – почему бы и нет – иногда все же посещала его. Казалось, вот так, в постоянных почти круглогодичных разъездах, лишь вроде бы поверхностно соприкасаясь с советской действительностью, он нашел способ остаться жить в своей России, у себя дома. Хотя домой в буквальном смысле этого слова он вернуться не мог. Да и не ждал его там никто уж давным-давно…

Между тем наступали совсем страшные времена. Времена всеобщего, парализующего страха. Вызывая общественный резонанс, прокатились по стране известия о громких политических процессах. Исчезали бесследно люди именитые и простые. Раскручивался на полную мощность маховик политических репрессий. Ставили под контроль и геолого-изыскательскую вольницу. В середине 1930-х Маркова в числе других сотрудников их института, располагавшегося в среднерусском провинциальном городке, вызвали в неприметную с виду, но хорошо всем известную комнатку со скромной дерматиновой дверью, рядом с роскошным помещением парткома. Попросили написать автобиографию, задали несколько типовых вопросов. Беседовали с Марковым вполне доброжелательно и проникновенно. Полистав его личное дело, молодой человек в наглухо застегнутом френче военного образца с отложным воротником, подняв на Маркова ясноокий взгляд, поинтересовался как бы уточняющее и даже дружелюбно:

– Значит, в Красной армии с 1920 года? Демобилизованы по болезни, в Крыму…

– Да. Вот документ.

– Так-так… После упразднения старой армии по окончании империалистической войны с 1918-го два года трудились в геологоразведке. Мобилизованы, затем работали в системе потребкооперации, в структуре комитета по заготовкам сельхозпродукции, вернулись в геологоразведку… Все верно?

Марков утвердительно кивнул.

– Я вас больше не задерживаю, Георгий Владимирович.

И будто влепившаяся над самой головой в дверной косяк пуля, вслед уже выходящему из кабинета Маркову отчетливо прозвучало:

– Пока не задерживаю.

Вечером за чашкой чая на квартире у Шапошникова, где в промежутках между экспедициями жил и Марков, профессор говорил негромко:

– Не волнуйтесь за эти два года, Георгий. То, что вы работали у меня, зафиксировано во всех документах. Даже, – Шапошников заговорщицки подмигнул, – даже съемки местности в тот период за вашей подписью идут… Знаете ли, черчение – дисциплина гораздо более творческая, чем считают многие.

Марков слегка усмехнулся:

– Вы же знаете, я больше люблю рисовать…

И закончил очень серьезно:

– Благодарю вас, Николай Евгеньевич.

– Бросьте, голубчик, это я вам обязан…