Пойти в политику и вернуться

Жили впятером в двадцатиметровой комнате. Мы с бабушкой спали за одной ширмой, сестра – за другой, а мама с папой на большой пружинной кровати. Один туалет на несколько семей, вода – только холодная. Я вставал часов в пять утра, чтобы не стоять в очереди, умывался и ложился досыпать. Но воспринималось все это совершенно нормально, наверное, потому, что так жили многие. Телевизор я ходил смотреть к своему однокласснику, у него была отдельная квартира, и я считал, что его родители очень богатые люди. А у нас телевизора не было, слушали радио, которое висело на стене. Район наш был замечательный, самый центр. Парк рядом, каток, кинотеатр «Правда», на утренние сеансы билет стоил 10 копеек, и я не пропускал ни одного фильма, но особенно любил исторические – Кутузов, Суворов, Ушаков были моими героями с детства. Первый раз увидел в «Правде» и рязановскую «Гусарскую балладу», которую полюбил на всю жизнь.

Пока родители были на работе, почти все время после уроков проводил с бабушкой. Мы друг друга очень любили. Бабушка показывала мне город. Водила меня по театрам. От наших Пяти углов до легендарного Большого драматического театра – БДТ рукой подать. Любовь к БДТ осталась на долгие годы. Когда повзрослел, научился улавливать подтекст товстоноговских спектаклей – это было как глоток свежего воздуха. Ну и, конечно, пересмотрел все спектакли в бабушкиной Александринке. На новогодние праздники бабушка подбирала мне настоящие театральные костюмы. Любимый – костюм гусара. Все в классе, конечно, лопались от зависти, таких костюмов ни у кого не было. Только у меня настоящие ментик, кивер и даже сапоги. Мы с Петровной никогда не ссорились, ни разу в жизни она не повысила на меня голос. Как, впрочем, и вторая моя бабушка – Вера Семёновна. У нее в Собинке я всегда проводил школьные каникулы. Очень это любил. Маленький городок вокруг текстильной фабрики, речка Клязьма, и главное – свобода. Никто тобой не руководит. Проснулся как проснулся, пришел домой, когда захотел, поел не поел… На столе у бабушки обычно стояли картошка, яйца, молоко – проголодался, бери. Она жила в двухэтажном доме, который после войны построили пленные немцы. У нее была отдельная однокомнатная квартира, но все удобства – на улице. Был свой сарай, где хранились запасы на зиму, плюс огород, куры, сеновал, где мы часто ночевали. Я для себя давно сформулировал: бабушки-дедушки должны давать внукам свободу и никогда не должны повышать на них голос. Пусть строгость проявляют родители. Мои бабушки вели себя очень правильно. Теперь, став дедом, сам стараюсь придерживаться этого правила.

Петровна была настоящей петербурженкой. Многие из ее подруг, с которыми она успела меня познакомить, вышли из дворян, с прекрасным образованием и невероятными биографиями. Я был еще совсем мальчишкой, когда услышал от них совсем другую историю России, не ту, которой нас потом учили в школе. Так что школьные учебники я невольно сопоставлял с их рассказами. Они не то чтобы специально мне что-то объясняли, просто разговаривали между собой о прошлом и настоящем, особо себя не сдерживая. Помню, одна из них была юристом, работала еще при царе, потом при Керенском чуть ли не начальником его юридической службы. Жила она рядом с Казанским собором, в великолепной квартире, которую почему-то не отобрали. От нее я впервые услышал и про революцию 1905 года, и про 1917-й, и про то, как была устроена жизнь в царской России. Бабушка и ее подруги всегда отмечали Рождество, Старый Новый год и Пасху. С моим участием, разумеется. Тогда у нас в стране это было не принято. Мне очень нравились эти старые праздники – необычно, красиво и очень вкусно.

В моем ленинградском детстве было вообще какое-то очень питерское окружение – кругом живая история. Соседкой по нашей коммунальной квартире была Софья Антоновна Букис-Буковская, ровесница моей бабушки, но и в этом возрасте – потрясающая красавица. Ее мужа, капитана второго ранга, арестовали и расстреляли в Кронштадте в феврале 1917 года. Потом и ее посадили, но быстро выпустили, потому что посадили, как тогда часто бывало, ни за что. Она вернулась в свою же квартиру – к тому времени ее превратили в коммуналку, и Софье Антоновне досталась одна комната. Она была дворянка, окончила до революции Смольный институт благородных девиц. Я впитывал в себя эти рассказы о дореволюционной жизни, которой не знал, как губка, – так только в детстве бывает.

В семье моих родителей никаких сложных исторических, а тем более политических вопросов при мне не обсуждали. Хотя о многом, наверное, отец с мамой догадывались, а кое-что и знали. Но тогда при детях старались лишнего не говорить. Мои родители не были диссидентами, их судьба складывалась вполне обычно для большинства советских людей, которые во многое, о чем писали в газетах и говорили с высоких трибун, искренне верили, кое в чем сомневались, но не представляли себе, что страна может радикально измениться при их жизни.