Поют черноморские волны

И спросил благодетель:— А можете ль сделать пригожей,Благолепнее этого храма,Другой, говорю? —И, тряхнув волосами,Ответили зодчие:— Можем!Прикажи, государь! —И ударились в ноги царю.И тогда государьПовелел ослепить этих зодчих,Чтоб в земле егоЦерковьСтояла одна такова,Чтобы в суздальских землях,И в землях рязанскихИ прочихНе поставили лучшего храма,Чем храм Покрова!Соколиные очиКололи им шилом железным,Дабы белого светаУвидеть они не могли.Их клеймили клеймом,Их секли батогами, болезных,И кидали их,Темных,На стылое лоно земли.

Ян Плужак долго молчал.

— Узнаю… — медленно проговорил он. — И ничего не понимаю! Что это?

— Это поэтическая легенда о поразительно схожей трагической судьбе других гениальных мастеров из народа. Вы бывали в Москве и, конечно же, никогда не забудете красоту куполов храма Василия Блаженного у Кремля. Его сотворили во времена Ивана Грозного русские зодчие. Легенду об их скорбной участи рассказал наш поэт Дмитрий Кедрин. Я прочел вам отрывок из его «Зодчих».

Мы долго молчали. Казалось, будто сама История пролистнула перед нами страницы своей вековой книги… Действительно, как потрясающе схожим оказывается в разных странах удел талантов из народа под гнетущей пятой власть имущих! Но с какой неодолимой силой пробивается сквозь века — в бессмертие — творчество человеческого гения!

Я смотрел вокруг, слушал голоса детей, веселый грохот трамваев, и перед глазами вставала эта же площадь в майские дни 1945 года… Староместская ратуша изранена немецкими снарядами, страшными провалами зияет башня, кощунственно разбит золотой циферблат. Куранты молчат, фигура Смерти замерла, покрывшись известковой пылью. Казалось, время остановилось.

Но в город в огне народного восстания, слившегося с грохотом советских танков, пришла Победа. Свободно вздохнула Злата Прага, ожила столица, и, как воскресшее сердце вечного города, вновь ожили куранты на седой ратуше. А там, где свежая кладка на ее стенах свидетельствует о ранах войны, белеет мемориальная доска в честь советских войск, «стремительным ударом освободивших Прагу». Но смотрите! Есть здесь и еще небольшая доска. На ней обозначено лишь одно слово и дата «Дукла. 1944».

В нише в стене хранится горсть земли с Дуклы, с Дуклинского перевала, овеянного славой решающих освободительных боев против фашистских армий, воспетых в народных песнях:

Это там, на Дукле, сквозь дожди и туманыпробивались к границам Чехословакиивоины-братья: русские, чехи, словаки…Это здесь, на Дукле, разбив врага,вступили они на землю Родины…Это здесь, на Дукле, родилась новая армия,здесь, на Дукле, зажглась заря нового дня…

И снова звонят куранты. Вспыхивают и сияют в лучах солнца золотые круги циферблата, весело взлетает и бодро голосит Петух. «Мементо мори?» Нет! «Помни о жизни!»

1963 г.

«Здраво, друже!»

«Здраво, друже!» — эти звучные сербские слова раздавались всюду, где бы ни появлялись в Белграде советские гости. Мы слышали их от многих встречных в разноголосом гомоне проспекта Теразие, на бульваре Октябрьской революции, под шумадийскими ветрами горы Авала, у гранитного мавзолея Неизвестного солдата и под сенью необъятного столетнего платана на тихой улице князя Милоша.

Наш путь — к мемориальному кладбищу освободителей Белграда в 1944 году.

— Добро дошли, другови! Здраво! — сердечны слова эти здесь, среди братских могил югославских и советских воинов.

Как и югославские могилы, могилы советских воинов все в цветах: любовно ухаживают за ними жители Белграда. Почти круглый год цветут на могилах розы — то ослепительно белые, как снега далекой России, то красные — цвета горячей крови, то иссиня-черные, как ночи Адриатики. И те же любовные материнские руки сумели сотворить чудо — скромный памятник Советскому воину на Белградском кладбище как бы окружен оазисом родной земли: русский солдат в шинели и шапке-ушанке, с автоматом на груди стоит, прислонясь к уральским сосенкам, по сторонам застыли в вечном почетном карауле волжские березы, над солдатом склонились днепровские плакучие ивы…