Похищенный

Она убрала, но не все; некоторые бриллианты ей пришлось положить в «бардачок», потому что в сумочку все не уместились. Я вел машину – черный «пакард делюкс» с откидным верхом, по белой крыше которого барабанил дождь. Из округа Колумбия Эвелин приехала сама – у нее больше не было штатного шофера.

– Камера смертников не место для дамы, – сказал я.

– По моему мнению, она не место и для мужчины, – парировала она.

Тюрьма штата занимала целый квартал между Федерал-стрит и Касс-стрит; ее массивные красные каменные стены были украшены изображениями змей, баранов, орлов и нескольких преклонивших колени обнаженных фигур и усеяны сторожевыми башнями с причудливыми куполами в новоанглийском стиле.

– Боже, вот это зрелище, – вздохнула Эвелин.

– Она почти такая же большая, как твой дом на Массачусетс Авеню, – заметил я, сворачивая на 3-ю стрит. Я остановил машину, мы вышли и направились к воротам прямо по лужам. Эвелин едва передвигалась на своих высоких каблуках и, чтобы не упасть, держалась за мою руку.

У ворот нас встретил сам начальник тюрьмы Кимберлинк, коренастый мужчина в черном непромокаемом плаще; его продолговатое мясистое лицо было хмурым, очки в проволочной оправе покрыты капельками дождя. Тюремный охранник, тоже в непромокаемом плаще и фуражке, значок на которой блестел влагой, с фонарем в одной и дубинкой в другой руке, жестом велел нам идти за ним. Для провожатого у него был довольно устрашающий вид. Дождь был таким сильным, что наша беседа ограничилась краткими и громкими (чтобы перекричать шум дождя) представлениями, и начальник тюрьмы со своим человеком быстро повел нас через тюремный двор к приземистому двухэтажному зданию из красного кирпича, которое, как я вскоре понял, и было домом смертников.

Мы вошли в темную комнату, и луч фонаря в руке охранника осветил то, что сначала показалось нам приведением, но затем, когда зажглись яркие лампы над головой, превратилось в стул. Знаменитый электрический стул. Комната была удивительно маленькой, с грязными побеленными кирпичными стенами и тремя рядами складных стульев с прямыми спинками, которые расположились напротив зачехленного электрического стула, как на профсоюзном собрании, только если бы я был приглашенным оратором, то ни за что бы не сел после своего выступления.

– Я не уполномочен пропустить с вами вашу секретаршу, – сказал Кимберлинк. – Но камера этого заключенного находится здесь рядом. Если мы оставим дверь приоткрытой, она будет слышать ваш разговор и делать записи, если нужно.

Я помог Эвелин снять бархатное пальто с меховым воротником, которое пропиталось влагой, как банное полотенце, и положил его вместе с моим плащом на складные стулья. Небрежно бросив шляпу на электрический стул, я достал записную книжку и карандаш и подвел ошеломленную Эвелин к небольшой деревянной скамье между дверью и зачехленным стулом.

– Не думаю, что ты владеешь стенографией, – тихо сказал я.

Она сморщилась, пытаясь улыбнуться.

– Зато у меня красивая рука.

– У тебя все красивое, – сказал я, и хотя прошло столько лет, ей было приятно слышать это. – Только никому не показывай свою писанину... тебя могут обвинить в том, что это ты писала письма о выкупе.

Начальник тюрьмы Кимберлинк велел охраннику открыть стальную дверь с решеткой, и мы вошли в нее. Еще несколько шагов – и мы оказались перед камерой под номером 9, единственной занятой камерой на этом этаже.

Хауптман в сине-серой рубашке с открытым воротом и темно-синих брюках стоял и держался руками за прутья решетки – точно как делают узники домов смерти в плохих фильмах. Он был явно возбужден:

лицо исказилось, глаза безумные. Он совсем не был похож на того спокойного заключенного, о котором я так много слышал.

– Начальник, – проговорил он удивительно высоким, полным отчаяния голосом, – сделайте что-нибудь.

– Ричард, – мягко произнес Кимберлинк, – к вам пришли...

Хауптман еще даже не посмотрел на меня. Он просунул руку через решетку и указал наверх.

– Смотрите, – сказал он. – Смотрите!

Мы посмотрели туда, куда он указывал; по наклонным окнам большого фонаря верхнего света барабанил дождь, звуки которого негромким эхом достигали нас. Одно из окон фонаря с металлической рамой было приоткрыто, чтобы заходил воздух; угол был небольшим, и внутрь вода не затекала, но была другая проблема: в пространство между окнами и металлической сеткой на них попал воробей. Пытаясь вырваться из этой тесной тюрьмы, птица отчаянно и безуспешно взмахивала крыльями и билась о сетку.

– Сделайте что-нибудь, начальник! – воскликнул Хауптман, возбужденный не меньше птички.

– Ладно, Ричард, – сказал Кимберлинк, помахав в воздухе рукой. – Я велю охраннику заняться этим. А вы успокойтесь, к вам пришли.

Кимберлинк и охранник сразу вышли, причем первый указывал на ходу вверх, на фонарь, где застряла птица. Видимо, он действительно собирался ее освободить.

Тем временем Хауптман внимательно и недоверчиво, словно я был выставленным для опознания подозреваемым, смотрел на меня; беспокойство за птицу неожиданно сменилось суровостью.

– Я вас знаю.