Похищенный

Линдберг открыл дверцу кабины и положил туда узел, который ему дал сотрудник аэропорта. Затем он подошел к нам и улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. В этот день в его лице появилось что-то новое, чего я раньше не видел. Я никак не мог понять, что это было.

– Все в порядке, джентльмены, – бодро сказал он.

Надежда. Вот что это было: она пряталась в морщинках вокруг его глаз, в напряженных уголках его рта, когда он улыбался.

– Мне бы хотелось, чтобы вы полетели с нами, доктор, – сказал Линди Кондону. – Надеюсь, вы не боитесь летать на самолетах?

Джефси приподнял подбородок и сказал:

– Сэр, я за вами хоть на край света пойду.

Линди повернулся ко мне:

– Ну а вы, Нейт?

– Слим, если бы Бог хотел, чтобы я летал, то я родился бы с парашютом... и все равно бы не рискнул полететь.

– Но вас не Бог просит сегодня – я прошу.

Я вздохнул:

– Зачем я вам там? Кто-то же должен остаться с машиной?

– За машиной кто-нибудь присмотрит. К тому же вы с нами занимаетесь этим делом почти с самого начала. Вы заслужили право присутствовать при его завершении. – Он сжал мою руку, сжал сильно. – Мы привезем Чарли обратно, Нейт. Летим с нами.

Я согласился.

Разумеется, управлял самолетом Линдберг, а Брекинридж – который, как и многие другие друзья Слима, тоже был летчиком – занял место второго пилота. Кондон и Айри сидели за ними, а я сидел за Кондоном и Айри. В одном из углов самолета лежал узел Линдберга; он развязался, обнажив свое содержимое: завернутую в одеяло детскую одежду и бутылку молока.

Линдберг положил руки на штурвал, вздохнул удовлетворенно и включил на полную мощность двигатели Сикорского. Мы начали подниматься в воздух, и я почувствовал, как мой желудок уходит в пятки. Ретроспективно я осознал, что взлет был плавным, однако в тот миг мне показалось, что все гайки, болты и винты, скрепляющие этого механического зверя, разлетаются в разные стороны. Рев пары двигателей был оглушающим, и когда Линдберг медленно развернул воздушное судно над полем, я с радостью подумал о том, что не успел позавтракать.

Линдберг направил самолет в сторону восходящего солнца, и мы полетели вдоль атлантического побережья Коннектикута. Я сидел с закрытыми глазами, кресло подо мной гудело и вибрировало. Долетев до северной оконечности пролива Лонг-Айленд, мы направились к острову Мартас Виньярд, однако я не подозревал об этом.

Я пытался успокоить себя мыслями, что за штурвалом сидит самый знаменитый в мире летчик. Тебе повезло, говорил я себе, что свое первое воздушное путешествие ты совершаешь в самолете, которым управляет такой летчик. И в то же время я понимал, что этот самый летчик является одним из самых безрассудных и бесшабашных авиаторов, каких знал свет.

В конце концов, когда гудение самолета и даже вибрация моего сиденья начали меня убаюкивать, я посмотрел в окно на спокойную синюю мерцающую поверхность пролива. Его вид тоже навевал на меня сон. Сверху мир казался несколько абстрактным, состоящим лишь из цвета, очертаний и узоров. День был на удивление ясным – идеальный день для поисков. В кабине, как по заказу, было достаточно прохладно, чтобы молоко в бутылке не прокисло.

Только я успокоился, как заговорил Кондон. Я не мог различить его слов, но произносил он их сосредоточенно и с серьезным видом.

Через некоторое время я похлопал Айри по плечу, он наклонил голову назад, и я сказал:

– Скажите мне, о чем бормочет этот старый хрыч?

– Читает выдержки, – ответил Айри, глаза которого были стеклянными.

– Выдержки?

– Из Песни Соломона.

Неожиданно грохот двигателей Сикорского показался мне благодатью.

Несмотря на то что я сидел сзади, мне хорошо были видны оба пилота, и через какое-то время я заметил, что Линдберг передал рычаг управления Брекинриджу. Это было почти облегчением для меня, поскольку из этих двух полковников именно Брекинридж производил впечатление уравновешенного человека, и я мог не опасаться, что он начнет демонстрировать фигуры высшего пилотажа.

Однако почти сразу после этого мы начали терять высоту.

Это чертово судно начало падать как камень.

– Слим! – воскликнул Брекинридж, пытаясь скрыть охватившую его панику. – Я хочу набрать высоту, а он...

Линдберг немедленно взялся за штурвал, выровнял самолет и вновь уступил штурвал Брекинриджу. Я заметил, что Линди слегка улыбается. Брекинридж сделал глотательное движение, выражение лица у него было недоуменным.

А я, разумеется, уже давно умер от сердечного приступа.

Немного погодя Брекинридж снова закричал:

– Я пытаюсь повернуть вправо, а он поворачивает влево! Что, черт возьми, с ним случилось?..

Линдберг вновь взял управление на себя и легко повернул самолет, накренив его, направо.

Брекинридж внимательно посмотрел на своего друга. Потом на лице его появилась неторопливая улыбка.

– Ах ты плут!

Плут?

Тут Линдберг не выдержал и начал смеяться. Я никогда не слышал, чтобы он смеялся, чтобы он так смеялся.

Брекинридж смотрел на него с улыбкой.

– Ты переключил провода на этой машине, когда осматривал ее.