Поход в Россию. Записки адъютанта императора Наполеона I

И действительно, как только, измученные, они останавливались на минуту, зима, наложив на них свою ледяную руку, схватывала свою добычу. Напрасно эти несчастные, чувствуя, что коченеют, поднимались и молча, инстинктивно, отупев, делали несколько шагов, как автоматы: кровь, застыв в жилах, как вода в быстрых ручьях, ослабляла сердце; потом она приливала к голове; тогда эти умирающие шатались как пьяные. Из их покрасневших глаз, воспаленных от отсутствия солнца и от дыма костров, выступали настоящие кровавые слезы; глубокие вздохи вырывались из их груди; они смотрели на, небо, на людей, на землю неподвижным, ужасным и свирепым взором; это было прощание с этой варварской природой, которая их так мучила, и, может быть, это были упреки! Скоро они начинали ползти на коленях, потом на четвереньках; головы их несколько минут раскачивалась направо и налево, и из раскрытых ртов вырывались предсмертные крики; потом они падали на снег, который тотчас же окрашивался жидкой кровью, и их страдания были кончены[263]!

Их товарищи проходили через них не обходя ни на шаг, из боязни удлинить дорогу, не поворачивая головы, потому что их бороды и усы были покрыты льдом, и всякое движение причиняло боль! Они их даже не жалели; ведь, что они теряли, умирая? Что они покидали? Они так страдали! Они были еще так далеко от Франции! Все так устали от бедствий, что забыли все, что им было дорого; надежда почти исчезла; большая часть стала безучастна к смерти, по необходимости и по привычке, видя ее повсюду, иногда даже оскорбляя ее; но чаще всего всякий, при виде этих несчастных, распростертых на снегу и тотчас же коченеющих, ограничивался мыслью, что они больше ни в чем не нуждаются, что они отдыхают, что они больше не страдают! И в самом деле, смерть, тихая, стойкая, одинаковая для всех, кажется, может быть, всегда странным явлением, поразительным контрастом, ужасной переменой; но в этом смятении, в резком и постоянном движении этой деятельной жизни, полной опасностей и горестей, она казалась только переходом, слабым изменением, одним лишним перемещением, и мало кого удивляла!

Таковы были последние дни Великой армии. Ее последние ночи были еще более ужасны; те, кого они захватывали вдали от всякого жилья, останавливались на опушке леса; там они разводили костры, перед которыми сидели всю ночь, прямые и неподвижные, как призраки. Они не могли согреться этим теплом; они пододвигались к нему так близко, что загорались их одежды, как и отмерзшие члены, которые огонь уродовал. Тогда ужасная боль заставляла их лечь, а на другой день они напрасно старались подняться.

Но те, которых зима оставила почти нетронутыми и которые сохранили еще остатки мужества, готовили себе скудный обед. Так, в Смоленске обед состоял из нескольких ломтей жареной конины и ржаной муки, разведенной в снеговой воде, или галет, которые они, за отсутствием соли, приправляли порохом из своих патронов.

На свет этих огней всю ночь подбегали новые призраки, которых отталкивали пришедшие раньше. Эти несчастные бродили от одного костра к другому до тех пор, пока, охваченные холодом и отчаянием, не теряли всякую надежду. Тогда они ложились на снег за цепью их более счастливых товарищей и там умирали. Некоторые, не имея сил повалить высокие лесные ели, напрасно старались поджечь их снизу; но скоро смерть неожиданно захватывала их вокруг этих деревьев в том положении, которое они принимали за этой работой.

Возле больших сараев, стоявших в некоторых пунктах дороги, происходило самое ужасное. Солдаты и офицеры — все бросались и битком набивали их. Там, как звери, они лезли друг на друга вокруг нескольких костров; живые, не имея возможности оттащить от костра мертвых, садились на них, чтобы умереть самим и послужить смертным ложем для новых жертв! Скоро подходили еще новые толпы отставших и, не в силах проникнуть в эти убежища скорби, начинали осаждать их!

Часто случалось, что они разбирали стены из сухих бревен, чтобы устроить себе костер; иногда, отбитые и обескураженные, они довольствовались тем, что располагались, как на бивуаке. Скоро их огонь переходил на эти постройки, и находившиеся там солдаты, наполовину мертвые от холода, умирали в огне. Те, кого спасали эти убежища, находили своих товарищей грудой замерзших вокруг этих потухших костров. Чтобы выйти из этих катакомб, надо было с невероятными усилиями перебираться через тела несчастных, среди которых отдельные еще дышали!

В Жупранах, в том городе, где император на один только час не дождался русского партизана Сеславина, солдаты жгли целые дома, чтобы согреться на несколько минут. Зарево этого пожара привлекло несчастных, которых суровый холод и страдания довели до безумия: они сбегались в бешенстве и со скрежетом зубов и с адским хохотом бросались в эти костры, в которых и погибали в ужасных мучениях. Голодные их товарищи без ужаса смотрели на них; были даже такие, которые подтаскивали к себе эти обезображенные и обугленные пламенем тела и (и это правда) решались поднести ко рту, эту отвратительную пищу!