Поход в Россию. Записки адъютанта императора Наполеона I

Батальоны Гюдена превратились просто во взводы, но гордились тем, что численность их так сохранилась. От них еще исходил запах сожженных патронов и пороха, которым была пропитана их одежда, земля и вся окружающая атмосфера. Лица их почернели от порохового дыма. Император не мог пройти мимо их фронта, не натыкаясь на каждом шагу на скрученные силой удара штыки, валявшиеся на земле, и трупы, через которые ему приходилось переступать.

Но все эти ужасы он покрыл сиянием славы. Его благодарность превратила это поле мертвых в поле триумфа, где в течение нескольких часов господствовали только удовлетворенные честь и самолюбие.

Наполеон почувствовал, что настало время, когда он должен поддержать своих солдат и словом и наградами Никогда еще он не смотрел так ласково, а что касается его речей, то он говорил, что «эта битва была самой великолепной из всех сражений в нашей военной истории». Солдатам, которые его слушали, он сказал, что с ними можно завоевать весь мир! Убитые же воины покрыли себя бессмертной славой! Он говорил это, прекрасно понимая, что именно среди такого разрушения всего охотнее думают о бессмертии!

В наградах Наполеон также обнаружил величайшую щедрость. 12-й, 21-й, 127-й пехотные полки и 7-й полк[96] получили 87 орденов и производств в следующие чины. Это были полки Гюдена. До этого времени 127-й полк не имел знамени, так как тогда знамя надо было заслужить на поле битвы, чтобы доказать, что сумеешь его сохранить. Император собственными руками вручил знамя этому полку[97]. Он удовлетворил таким же образом и корпус Нея.

Его благодеяния были велики сами по себе и по своей форме. Но Наполеон увеличивал значение этих даров своей манерой давать. Он окружал себя последовательно каждым полком, точно своей семьей. Он громко вызывал офицеров, унтер-офицеров, солдат, спрашивая, кто были «самые храбрые среди храбрых», или самые счастливые, и тут же награждал их. Офицеры указывали ему, солдаты подтверждали слова офицеров, а император награждал. Таким образом, — как он сам потом говорил, — выбор достойных делался тут же, на поле битвы, и войско подтверждало его восторженными возгласами.

Такое отеческое обращение с простыми солдатами, превращение их в товарищей по оружию повелителя Европы и вообще все эти формы, воспроизводившие обычаи республики, о которых они так сожалели, приводили солдат в восторг. Это был монарх, но монарх революции, и им нравился государь — выходец из народа, который давал возвышаться и другим! Все в этом государе поощряло рвение солдат, ничто не способствовало их нерадению.

Никогда еще поле битвы не представляло зрелища, более способного вызвать воодушевление. Дарование знамени, столь залуженного ими, торжественная церемония, раздача наград и повышений, крики радости и слова воинов, вознагражденных тут же на месте их подвигов, восхваление их доблестей голосом, к звукам которого прислушивалась со вниманием вся Европа, — все это воодушевляло их. Они должны были прославиться среди своих сограждан и в глазах своих близких, которые одновременно успокоятся насчет их участи и возгордятся их славой. Они были опьянены радостью, и, казалось, сам император был увлечен их восторгом.

Но когда прекратилось это зрелище, и он больше не видел солдат, то поведение Нея и Мюрата и слова Понятовского, столь же искреннего и рассудительного на военном совете, как и бесстрашного в бою, несколько охладили его. Он испытал разочарование, узнав из донесений, что пройдено было восемь миль, а неприятеля все же не удалось настигнуть. Тряска экипажей, когда он возвращался в Смоленск по дороге, усеянной после сражения обломками, длинная вереница раненых, задерживавших движение, которые тащились сами или которых несли на носилках, а в самом Смоленске — телеги, попадавшиеся навстречу, наполненные ампутированными членами, которые вывозили подальше за город, — словом то, что так ужасно и отвратительно, — все это окончательно обезоружило его. Смоленск превратился в один огромный госпиталь, и великий стон, стоявший над городом, заглушил крик победы, поднимавшийся с Валутинского поля битвы.

Донесения хирургов были ужасны. В этой стране вино и виноградную водку заменяют водкой, которую перегоняют из хлебных зерен и к которой примешивают наркотические растения. Наши молодые солдаты, истомленные голодом и усталостью, думали, что этот напиток поддержит их силы. Но возбуждение, вызванное им, сопровождалось полным упадком сил, во время которого они легко поддавались действию болезней[98].

Некоторые из них, менее воздержанные или более слабые, впадали в состояние оцепенения. Они сидели скорчившись во рвах и на больших дорогах и тусклыми, полуоткрытыми слезящимися глазами, казалось, совершенно безучастно смотрели на приближающуюся к ним смерть и умирали угрюмые, не издав ни одного стона.