Поход в Россию. Записки адъютанта императора Наполеона I

Это было самое трудное место нашего отступления, и обе неприятельские армии уже были близ французов, которых отделяли от Наполеона двенадцатидневный переход, холод, голод и великая русская армия.

В Смоленске делались только предположения об опасности, ожидавшей в Минске; но офицеры, присутствовавшие при сдаче Полоцка, рассказывали нам все подробности; все теснились вокруг них.

После битвы 18 августа, которая была дана маршалом Сен-Сиром, этот генерал остался на русском берегу Двины, захватив Полоцк и укрепление, расположенное за стенами города. Девятнадцатого октября раненому. Сен-Сиру пришлось отступить к Смоленску после трехдневного отчаянного сражения, во время которого 14 тысяч французов сражались с 50 тысячами русских, под предводительством Витгенштейна и Штейнгеля, убили и ранили 10 тысяч русских и шесть генералов.

С одной стороны Полоцк, Двина, Витебск были потеряны; а Виттгенштейн находился в расстоянии четырехдневного перехода от Борисова. С другой стороны поражение Бараге д’Илье и взятие в плен бригады Ожеро открыли Кутузову дорогу на Ельню, по которой он мог раньше нас прибыть в Красный, как он и сделал в Вязьме[212]. Позади принц Евгений побежден Вопью. В то же время Шварценберг, находившийся на расстоянии ста лье перед ними, известил императора, что он удаляется к Варшаве, что значило, что он недалеко от Минска, Борисова, где находились продовольственные склады. Австрийский император, казалось, предоставил своего зятя русским.

Глава VIIКрасный. Маршала Нея считают погибшим

Наполеон находился в Смоленске уже пять дней. Было известно, что Ней получил приказ явиться сюда как можно позднее, а Евгений — остаться на двое суток в Духовщине. Следовательно, незачем поджидать остальную итальянскую армию! Чем объяснить нашу бездеятельность, в то время как голод, холод, болезни и три неприятельские армии[213] идут на нас?

Пока мы устремились к сердцу русского великана, разве руки его не оставались свободными и протянутыми к Балтийскому и Черному морям? Неужели он их оставит в бездействии теперь, когда мы, далеко не поразив его насмерть, сами были поражены? Не настал ли тот роковой час, когда этот грозный великан раздавит нас в своих грозных объятиях? Можно ли считать их парализованными, если противопоставить им на юге австрийцев и на севере — пруссаков? А поляки и даже французы, смешавшиеся с этими опасными союзниками, перестали быть полезны!

Но, и не разбираясь глубоко в причинах охватившего всех беспокойства, разве императору не была известна радость русских, когда три месяца тому назад он так жестоко наткнулся на Смоленск, вместо того чтобы идти вправо, к Ельне, где он отрезал бы неприятеля от его столицы? Неужели теперь, когда война перешла в то самое место, русские, которые могут располагать большей свободой, чем мы, повторят нашу ошибку? Разве они останутся позади нас, когда могут опередить и отрезать нам путь к отступлению?

Или Наполеон не хотел предположить, что нападение Кутузова будет более смелое, чем нападение французов? Разве условия все те же? Не приходило ли все на помощь русским при их отступлении, тогда как при нашем отступлении все против нас? Разве взятие в плен Ожеро и его бригады не было ясным доказательством этому? К чему было оставаться в этом сожженном, опустошенном Смоленске, а не захватить провиант и быстро выступать?

Несомненно, император думает, что, прожив в этом городе пять дней, он придаст бегству вид медленного и гордого отступления! Вот почему он приказал разрушить стенные башни Смоленска, так как не желал, как он сам говорил, чтобы эти стены задерживали его — как будто можно было еще раз вступить в этот город в то время, как неизвестно было, удается ли даже выйти из него!

Можно ли поверить, что он хотел предоставить время артиллеристам на перековку лошадей? Как будто возможно добиться какой-нибудь работы от людей, истощенных голодом и переходами, — от этих несчастных, которым недоставало целого дня, чтобы отыскать себе пищу и приготовить ее, у которых кузницы были заброшены или испорчены, которым не хватало материала для такой большой работы!

Но, может быть, император хотел дать возможность отойти вперед мешавшей ему толпе солдат, ставших бесполезными, восстановить порядок в лучшей части войска и реорганизовать армию? Как будто возможно было восстановить какой-нибудь порядок среди разбежавшихся людей и сплотить их, когда не было ни квартир, ни продовольствия; разве можно думать о реорганизации корпусов, которые расползлись по всем швам?

Таковы были вокруг Наполеона разговоры его офицеров или, вернее, тайные их мысли, так как преданность их еще поддерживалась еще целых два года, среди величайших несчастий и общего восстания всех народов!