Полярный конвой. пушки острова наварон. (сборник)

— Разумеется, человечество может приспособиться и приспосабливается к новым условиям, — негромко, словно размышляя вслух, говорил Брукс. — Для того чтобы выжить, человечеству приходится приспосабливаться в течение многих тысячелетий. Но для этого нужно время, господа, очень много времени. И естественные перемены, происходившие в течение двадцати веков, невозможно втиснуть в какие-то два года. Ни разум, ни тело человека не выдержат этого. Гибкость, невероятная прочность человеческого организма таковы, что в течение весьма непродолжительных отрезков времени он может выдерживать такие перегрузки. Однако потом предел выносливости, граница терпения, наступает очень быстро. Стоит заставить людей переступить этот предел, и может произойти все что угодно. Неизвестно, какие формы может принять срыв, но он обязательно наступает. Он может иметь физический, умственный, духовный характер — какой именно, не знаю. Но я знаю одно, адмирал Старр: экипаж «Улисса» достиг предела терпения.

— То, что вы говорите, весьма любопытно, коммандер. — Голос Старра прозвучал сухо. — Любопытно и поучительно… К сожалению, ваша гипотеза, — а это не что иное, как гипотеза, — не выдерживает критики.

Брукс пристально глядел на адмирала:

— На этот счет, сэр, не может быть двух мнений.

— Ерунда, милейший, самая настоящая ерунда. — Сердитое лицо Старра стало жестким. — Факт остается фактом. Ваши же рассуждения никуда не годятся. — Подавшись вперед, он указательным пальцем как бы подчеркивал каждое сказанное им слово. — Разницы, о которой вы твердите, — разницы между конвоями, направляющимися в Россию, и обычными морскими операциями — просто не существует. Можете ли вы мне указать на какой-то фактор, на какие-то условия плавания в здешних северных водах, которых нет в других морях? Можете, коммандер Брукс?

— Нет, сэр, не могу. — Брукс был невозмутим. — Но я могу указать на факт, о котором весьма часто забывают. На тот факт, что количественные изменения могут оказаться гораздо значительнее, чем качественные, и могут иметь далеко идущие последствия. Позвольте объяснить, что я имею в виду. Страх может убить человека. Не станем закрывать глаза, страх — естественное чувство. Но, пожалуй, нигде матросы не испытывают страх так остро и в течение столь продолжительного периода, как во время полярных конвоев. Нервное напряжение, постоянные перегрузки могут убить любого. Подобное я наблюдал очень часто. Когда вы находитесь во взвинченном до предела состоянии подчас семнадцать суток подряд, когда вы ежедневно видите изуродованные, гибнущие корабли, моряков, тонущих у вас на глазах, и знаете, что в любую минуту то же самое может случиться и с вами… Мы ведь люди, а не машины… Тогда-то и возникает опасность срыва. И срыв происходит. Адмиралу, очевидно, небезызвестно, что после двух последних походов девятнадцать офицеров и матросов пришлось отправить в лечебницу для душевно-больных.

Брукс поднялся. Опершись крупными, сильными пальцами о полированную поверхность стола, Брукс впился взглядом в глаза Старра:

— Голод подрывает жизнеспособность человека, адмирал Старр. Подтачивает его силы, замедляет реакции, убивает волю к борьбе, даже волю к жизни. Вы удивлены, адмирал Старр? Вы думаете, что голод невозможен на современных кораблях, обеспеченных всем необходимым? А между тем это неизбежно. Вы продолжаете посылать нас в конвои сейчас, когда сезон, когда можно было под покровом полярной ночи относительно безопасно пробираться в Россию, прошел. Сейчас ночь лишь ненамного длиннее дня и из двадцати четырех часов людям двадцать часов приходится стоять на вахте или боевых постах. Как же нам не голодать после этого? Откуда нам быть сытыми, черт возьми, — ударил ладонью по столу старый врач, — если корабельные коки почти все время работают в пороховых погребах, обслуживают орудийные расчеты или участвуют в аварийных партиях? Лишь пе́каря и мясника не посылают на боевые посты. Поэтому мы целыми неделями на одной лишь сухомятке! Неделями напролет питаемся бутербродами с солониной!  — едва не сплюнул от возмущения Брукс.

«Молодец, старина, — обрадованно подумал Тэрнер, — задай ему жару».

Тиндалл тоже кивал головой в знак одобрения. Лишь Вэллери было не по себе — не из-за того, что именно говорил Брукс, а оттого, что говорил об этом не тот, кому следует. Ведь командир корабля он, Вэллери. Он и должен держать ответ.