Полибий и его герои

Увы! Ничего этого не было. Вожди оказались малодушны и себялюбивы. «Им даже в голову не приходило мужественно пожертвовать собой ради государства и ради общего спасения. А в этом и состоит долг людей честолюбивых, утверждающих, что они первые люди Эллады»[87]. Впрочем, что было и взять с них? «Каким образом и откуда могли явиться подобные настроения у названных нами людей?» (XXXVIII, 10, 9). Но остальные?.. Они вели себя нагло и глупо. А когда, наконец, пришла та туча, которую они же сами хвастливо и назойливо призывали, тогда — о Боже! — как поступили они тогда! Они и не подумали великодушно и мужественно принять бой за родину и до последней капли крови защищать ее свободу. Нет. Они малодушно бежали и, «утратив всякое достоинство… без сопротивления принимали в свои города пучки прутьев и секиры»[88]. Они выходили к римлянам и тут же начинали выдавать своих близких, хотя никто и не просил у них подобной подлости. Они показали себя «вероломными и трусами» (XXXVIII, 5, 9–11). Теперь они рабы. Они опозорены навек, на них клеймо бесчестья, которое будет переходить из рода в род! — в тоске повторял он.

С мучительной болью переживал он каждый эпизод злосчастной войны.

Он начинает рассказ о гибели Эллады, но он не может уже говорить как спокойный трезвый наблюдатель. Перед нами уже не взвешенное разумное повествование ученого, а взволнованная речь убитого горем человека. Это настоящий реквием, плач по Элладе. Он вспоминает все беды своей многострадальной родины. Как напали на нее персы, огнем и мечом прошли по стране и сожгли великие Афины. Как потом эллины истребляли друг друга в кровавых усобицах. Как Александр стер с лица земли древние Фивы. Но все это даже сравнить нельзя с теперешней бедой. Если вдуматься, все это были даже и не несчастья. И тут Полибий высказывает удивительную мысль. Истинное несчастье — это только позор и грех. «Несчастны те только, кто собственным безрассудством делает себя предметом позора» (XXXVIII, 5, 7). А в те дни, в дни великих испытаний, эллины выказали себя истинными героями. Персы сожгли Афины. Но это потому, что афиняне великодушно пожертвовали собой, приняли на себя удар, чтобы спасти Элладу. И удостоились бессмертной славы. Во взаимных распрях эллины вели себя часто жестоко, но сражались за славу и первенство. И люди жалели побежденных. Когда же Александр обрушился на Фивы, его осуждали все, и все полны были сочувствия к несчастным. В этом не было бесчестия. Слава Эллады по-прежнему сияла. А сейчас? Сейчас эллины опозорены. И в их «защиту нельзя привести ни одного довода, как бы кто ни старался оправдать их ошибки» (XXXVIII, 3, 5).

«Не надо удивляться, что я отступил здесь от обычного стиля исторического повествования и говорю как оратор и с большим чувством. Кто-нибудь может упрекнуть меня за то, что я пишу так резко, между тем моя главная обязанность прикрыть грехи эллинов». Но никто не назовет истинным другом того, кто лжет и льстит. Есть минуты, когда другу нужна правда, как она ни горька. А главное, он пишет историю. Историк же никогда не может отступить от истины. «В дни опасности эллин должен помогать эллинам всеми возможными способами, защищать их, прикрывать их промахи и смягчать гнев победителя». И все это я делал, продолжает Полибий. Но лгать в угоду им в истории, написанной для потомства, я не могу (XXXVIII, 6).

Такого взрыва отчаяния Полибий не испытывал ни разу. Даже когда его везли в Рим, и он был уверен, что жизнь его разбита. Он всегда считал, что мораль для отдельных людей и народов и государств одинакова. Как и отдельные люди, государства и народы должны держаться достойно, мужественно, быть верны и жертвовать собой ради друзей. Он в свое время с укоризной говорил о родосцах, которые приняли подарки от царя Евмена. Частный человек постыдился бы принять подобный подарок. «Если государство должно держать себя с большей гордостью, чем отдельный гражданин, в такой же мере обязательнее соблюдать достоинство в делах государственных, чем в частных» (XXXI, 25). А значит, у такого опозоренного, обесчещенного народа один выход. Тот, что предлагал он Полиарату и Дейнону. Смерть. Он с завистью говорит об участи карфагенян. Карфаген хоть сгинул совсем и не чувствует ни своего позора, ни несчастья. А эллины видят свой позор ежедневно, память о нем они передадут детям и внукам, она будет жить вечно. «Насколько более достойным жалости считаем мы того, кто влачит жизнь после наказания, чем того, кто ушел из жизни среди опасностей, настолько беды эллинов заслуживают большей жалости, чем судьба карфагенян… если только не оставлять без внимания требования долга и чести и в своих суждениях не сообразоваться единственно с выгодой» (XXXVIII, 3).