Полибий и его герои

Оба войска сошлись в горах у Пидны. Не стану описывать эту страшную битву. Вместо того скажу несколько слов о впечатлении, которое она произвела на римлян. Мы узнаем об этом из любопытнейшего источника — письма одного молодого римского офицера Назики, впоследствии крупного полководца. Сначала, говорит он, появились фракийцы, великаны с ярко блистающими щитами, в сияющих поножах, все в черном. Высоко над головой они поднимали тяжелые железные мечи. За фракийцами шли наемники. А за наемниками Назика увидал самих македонцев в пурпурных одеждах и позолоченных доспехах. А потом из-за укреплений показались воины с медными щитами. «И равнина, — продолжает он, — наполнилась ярким блеском железа и сиянием меди, а горы загудели от крика» (Plut. Paul. 18).

Сам же Эмилий Павел часто рассказывал друзьям, что не видал ничего грознее и ужаснее македонской фаланги, хотя уж он-то на своем веку повидал битвы (Polyb. XXIX, 17, 1). Эта страшная, ощетинившаяся копьями машина стремительно катилась на римлян. Эмилий видел, что первые ряды его смяты, видел, как италийцы отчаянно рубятся своими короткими мечами против сарисс; как они хватают сариссы голыми руками и пытаются пригнуть их к земле, но сариссы пронзают римские щиты и панцири, словно бумажные (Плутарх). Фаланга летела прямо на Эмилия. Он понял, что все решают считаные минуты. Либо победа, либо гибель. Но никто не мог бы заметить в нем ни малейших признаков волнения — лицо его было спокойно, даже весело. Он объезжал свое войско и ободрял воинов. Он улыбался и шутил. А между тем зорко следил за боем, ища слабое место врага. И он нашел его и стремительно ударил македонцам во фланг.

Персей же, по словам Полибия, в самом начале битвы оробел и ускакал. Правда, он сказал, что едет помолиться Гераклу. Но, как ядовито замечает Полибий, «этот бог не принимает жалких жертв от жалких трусов» (XXIX, 17, 5). Впрочем, один грек, который, по его словам, сражался бок о бок с царем и тоже оставил воспоминания, взялся защищать Персея. Накануне, говорит он, Персея лягнула лошадь и ушибла лодыжку. И все-таки царь мужественно решил участвовать в битве. Кругом свистели тучи копий и дротиков. И вот одно копье угодило в Персея. К счастью, оно его не ранило, а только порвало одежду. Но на боку виден был довольно большой синяк. Тут уж Персей не выдержал и ушел (Plut. Paul. 19; Liv. XLIV, 38–42).

Бой длился недолго. Македонцы были разбиты и обращены в бегство. Персея окружала горстка друзей. Чтобы его не узнали, он скинул багряницу, а корону нес в руках. С каждым шагом друзей становилось все меньше. Кто-то отстал, чтобы напоить коня, кто-то остановился, чтобы завязать обувь… Но ни один не возвращался назад. Персей был всеми брошен и всеми покинут. Но македонцы боялись вовсе не римлян, а… самого царя. Он имел ужасное обыкновение во всех бедах непременно находить козла отпущения и сваливать на него все неудачи. И они уже чувствовали, что будут виноваты в сегодняшнем поражении. И верно, когда ночью он добрался наконец до своего дворца, то немедленно умертвил двух вельмож, которые вышли к нему навстречу. Тут уж разбежались все.

Царь укрылся пока в Амфиполе. Он хотел было поднять дух граждан и произнести перед ними речь. Взошел на ораторское возвышение, но не смог вымолвить ни слова. Едва он открывал рот, как начинал плакать и всхлипывать. Наконец он махнул рукой и удалился к себе рыдать, а говорить с народом поручил критянину Евандру, наемному убийце, состоявшему у него на службе. Но у того тоже ничего не получилось. Озлобленный народ вопил:

— Убирайтесь, нас и так уже мало — не хотим из-за вас гибнуть! (Liv. XLIV, 45, 1–11; XLII, 15).

Возле царя осталось только несколько критян. Остались вовсе не из преданности. Словно мухи к меду, они липли к царскому золоту (Плутарх). Персей был так напуган и убит, что разрешил им взять несколько золотых чаш. Сам же поспешно собрал сундучок с золотом, взял семью и бежал, охраняемый критянами. Но вскоре царь одумался и затосковал. Мысль о чашах, которые он так легкомысленно отдал критянам, свербила его мозг. Наконец он не выдержал и стал говорить, что чаши — это семейная реликвия. Из них пил сам Александр Великий. Он заклинал критян отдать чаши, а сам клялся и божился, что выплатит их стоимость деньгами. Некоторые поверили, вернули и остались в дураках. Ничего он им не отдал, а еще выклянчил у друзей 30 талантов на дорогу, отплыл на Самофракию и припал к алтарю Диоскуров.