Полный курс актерского мастерства. Работа актера над собой

Рассказывал «по-американски», для американцев, нажимая в основном на деловую пружину интриги, не боясь говорить «талантливый бизнесмен Чичиков» (к величайшему удовольствию зала), затем показывал (играл) монолог «Ах, я Аким-простота» так, как он впервые показал его Станиславскому. Слушатели бурно аплодировали… И тут Топорков начинал рассказывать совершенно беспощадно по отношению к самому себе, как «громил» и «раздевал» его Станиславский. На глазах у нас от монолога оставались «рожки да ножки». Но, рассказывая дальше, как работал с ним, чего добивался от него Константин Сергеевич, Топорков (а это уже был серьезный разговор о творческом методе!) приходил к тому, что вновь играл этот монолог, но так, как он потом звучал в спектакле, «как нужно».

Могло ли быть что-нибудь доходчивее, нагляднее, убедительнее! Невозможно было разграничить, где кончался рассказчик и начинался почти ученый-психолог; где кончался исследователь и начинался актер и где снова возникал веселый рассказчик. Таковы и книги Топоркова, таковы были его репетиции, уроки, беседы.

Всякое общение с Топорковым было школой. Школой искусства, школой жизни. Он сознательно учил мастерству профессии, он бессознательно заражал радостью бытия.

О И.Я. Гремиславском[6]

Иван Яковлевич Гремиславский был из тех, кого сразу не разгадаешь, о ком при недолгом знакомстве мало что можно сказать. На первый взгляд трудно было определить не только его характер или профессию, но даже возраст. Слишком все было в нем аккуратно, законченно, органически слитно и внешне неброско, почти незаметно.

Маленький, очень худенький, скромно и почти всегда одинаково одетый, никогда не повышавший голоса, он, радуясь, волнуясь или сердясь, лишь по-разному потирал руки, такие же, как весь он, маленькие, сухие, чистые и крепкие.

Казалось, надень он что-нибудь очень модное или появись небритым, или повысь голос, и произойдет что-то вопиюще-неожиданное для всех, резанет ухо диссонанс, разрушится годами сложившаяся гармония.

Но сейчас, вспоминая прошлое и думая об Иване Яковлевиче, невольно обнаруживаешь, что годы знакомства и совместной работы с ним были рядом неожиданных, замечательных открытий.

Как ни странно, он оказался «неожиданным» человеком. И не потому, что сам открывал людям что-то новое в себе, вел себя как-то по-иному, чем обычно. Нет. Он был чужд малейшей рисовки, демонстрации, умильных разговоров «по душам», он всегда оставался самим собой, таким, каков он есть. Но люди, сближаясь с ним, открывали в нем новое, неожиданное для себя и неизменно хорошее, теплое, человечное. И тогда кажущаяся педантичность оборачивалась просто великолепной воспитанностью, сухость – выдержкой, невозмутимость – силой воли.

Но когда Иван Яковлевич открывался в новом, «неожиданном» качестве, окружающие с удивлением признавались себе, что и это неожиданное необычайно естественно, органично для него, что это он и есть, но просто такой, каким до сих пор его не приходилось видеть.

Иван Яковлевич был художником по самой своей человеческой сути, художником большого вкуса и большого мастерства. Он мог не только анализировать явления искусства и вдохновенно говорить о нем, но и практически творить его.

Однако когда на смену идеям, художественным образам, краскам приходили объемы, площади, нагрузки, материалы, расчеты, они также оказывались привычной ему стихией, и в ней он оставался таким же вдохновенным и таким же профессионально умелым.

Тогда заслуженный деятель искусства Гремиславский казался скорее заслуженным деятелем науки и техники. Да он, по существу, и был им!

Когда, сойдя с лекторской кафедры или встав из-за экзаменационного стола, Иван Яковлевич облачался в рабочий комбинезон и, взяв молоток, показывал, как «ловчее» вгонять гвоздь, прибивая «откос», или как может маленький, несильный, но ловкий человек один легко нести большую декоративную колонну, думалось, что комбинезон этот самый привычный, самый идущий ему костюм, а молотка он с детства не выпускает из рук… Тогда профессор Гремиславский казался скорее старым заводским мастером, тем рабочим человеком, кого называют «умелец».

Да он, по существу, и был им!

Я пишу сейчас эти строки и думаю: как странно, вспоминаю о человеке прошлого, а как будто говорю об идеальном образце человека будущего, разносторонне образованном, умеющем соединять теорию с практикой и науку с производством.

И.Я. Гремиславский жил и трудился в театре, в той области многогранного театрального искусства, в которой не может быть проблемы в том, как связать теорию с практикой и школу с производством. Ему нечего было «связывать». Для него это было единым, неразрывным, сплошным его делом, его профессией, в которой он жил и трудился легко, свободно, деловито и увлеченно.

Уже одного этого было бы достаточно, чтобы понять, какое колоссальное влияние оказал И.Я. Гремиславский на театральную молодежь, на своих учеников.