Полукровка

Орек вынул нож, кровь хлынула из зияющей раны в груди Сайласа. Нож снова погрузился по рукоять, следопыт дернулся и замер.

Этого недостаточно. Уничтожь угрозу.

Рукоять стала скользкой в руке Орека, порезав его собственную руку, когда он снова, и снова, и снова вонзал ее в грудь орка.

Его ярость ослепила и оглушила его, оставив ему только тёмную пропасть, которую он создал в следопыте. Его рука сильно дрожала от усталости, но он не останавливался, не мог остановиться, снова и снова погружая клинок в угрозу.

Орек остановился только тогда, когда лезвие застряло между ребер. Он не смог вытащить его, рукоятка была слишком липкой и скользкой от крови.

Тяжело дыша в тумане, Орек уставился на то, что он сотворил со следопытом.

Кожа и грудные мышцы были рассечены, обнажая блестящие красные органы, неподвижно сидевшие в клетке из белых ребер. Он уставился на сердце, разрезанное почти пополам, не желая, чтобы оно билось.

Но Сайлас лежал под ним совершенно неподвижно, темные глаза были полузакрыты, а рот приоткрыт, показывая жуткий раздвоенный язык.

Губы Орека разжались, обнажив зубы, и он зарычал на мертвого следопыта.

Жестокие, порочные, тупые ублюдки, преследующие его пару, думающие, что могут угрожать его паре! Они просто не могли отпустить его, забыть ее и продолжать свою жалкую жизнь в этих проклятых горах — нет, им нужно тянуться своими гребаными пальцами через всю страну, чтобы попытаться отнять его пару! Орек этого не допустит. Они ее не получат. Не его пару, его, она была его.

Не мою пару. Никогда.

Это заняло много времени, но ярость медленно начала угасать, оставив Орека дрожать, когда он встал и, спотыкаясь, отошел от трупа. Он тяжело дышал, холодный воздух обжигал его изнутри. При виде того, что он натворил, его затошнило.

Он убил сородича.

Хуже того, он привел сородича-орка прямо к Сорче и ее семье.

И, возможно, на подходе может быть еще больше.

Мысль о Круле здесь, в красоте дома, который любила Сорча, заставила Орека содрогнуться.

Я сделал это. Я привел опасность к ее двери.

Он был глуп, настолько влюблен и одурманен своей парой, что, как только они покинули ферму Кары и Анхуса, ему и в голову не пришло продолжать заметать следы. Он был полным дураком, убежденным, что клан и прошлое остались позади — и что всё, скрывающееся на землях Брэдей, было лишь людским.

Но именно он навлек это на Сорчу.

Судьба, я подвел ее.

Его пара, его прекрасная, нежная пара — он вовсе не спас её. Когда она смотрела на него, как на мужчину, который чего-то стоит, это была ложь. Он был никчемным мужчиной, неспособным защитить свою пару. Не имело значения, что он устранил эту угрозу, надвигалось нечто большее, нечто гораздо худшее, от чего он не мог ее спасти.

И это моя вина. Глупо, так глупо.

Крул разрушит это место и сделает гораздо худшее со всеми людьми здесь. И Сорча, его прекрасная пара, пострадает больше всех.

Из-за него.

Зверь внутри дрожал от ярости и стыда.

Выход есть. Это все еще можно остановить.

Он смотрел на изувеченного следопыта невидящим взглядом, его разум помутился, когда он пытался нащупать идею.

Он ненавидел это, ненавидел то, что, как он знал, должен был сделать.

Но еще больше он ненавидел себя за то, что делал.

Все еще дрожа, со скользким от угрожающей тошноты ртом, Орек приблизился к тому, что когда-то было Сайласом, и начал свою кровавую работу.



Когда он закончил, было уже далеко за полдень. То, что осталось от тела, было похоронено, хотя и поспешно, подальше от дома, чтобы хищники могли это растерзать.

Он не мог вернуться к своей паре весь в крови. Она была бы в ужасе. Она была бы напугана. Она бы задавала вопросы. Итак, когда день пошел на убыль, Орек плюхнулся в озеро, о котором Сорча рассказывала ему много историй, о лете, которое провела в нем, плескаясь и плавая. Вода стала красной от крови, когда он смывал остатки Сайласа со своего тела.

Озеро было ледяным, но Орек ничего не чувствовал под слоем льда, сковавшим его. Оцепенение лишило его мыслей, но придало решимость — всё, что было нужно, чтобы оставить свою пару позади.

33



Сорча притворялась, что читает, в то время как Коннор тихо похрапывал в другом конце гостиной напротив нее. Час был поздний, и остальные члены семьи давно поднялись наверх, чтобы лечь спать. Все уверяли ее, что все в порядке — он опытный следопыт, с ним все будет в порядке, и он может сам о себе позаботиться.

Она, конечно, все это знала — знала лучше, чем кто-либо другой. Однако это не остановило ни ее беспокойство, ни болезненный осколок тревоги, поселившийся в ее груди.