Понятие политического

«Римский католицизм и политическая форма» — сочинение, конечно, не менее плотное, перенасыщенное далеко уводящими, но очень компактными по форме рассуждениями. Может быть, одним из ключей к нему является все то же оппонирование Шмитта Максу Веберу, которое составляет один из важнейших (хотя и, так сказать, полускрытых) мотивов «Политической теологии». Мысль о Вебере не оставляла Шмитта всю жизнь, его поздние записи в дневниках, письма полны язвительных замечаний по поводу ключевых понятий веберовской социологии, например, «харизмы» и «мирской аскезы». «Римский католицизм» направлен, конечно, не против Вебера, но против модерна. Он продолжает ту критику современного общества, которая была намечена в «Северном сиянии», но невозможно не принять во внимание, что начало 20-х гг. — время выхода основных сочинений Вебера, формирование его посмертного культа в интеллектуальных кругах. «Римский католицизм» — это также и ответ Веберу, усмотревшему именно в протестантизме одно из главных духовных оснований модерна и, специально, западного капитализма. Вот аргумент Шмитта: «Видимо, у католических народов — иное отношение к почве, чем у протестантских; может быть, потому, что они, в противоположность протестантам, в большинстве своем суть народы крестьянские, не знающие крупной промышленности. Во всяком случае, в общем такой факт имеет место. Почему нет католической эмиграции, по меньшей мере, того величественного типа, какой представляют гугеноты или даже пуритане? ... Бедность, нужда и преследования гнали католических переселенцев, но их не оставляла тоска по родине. Сравнительно с этими бедными гонимыми гугенот и пуританин имеют силу и гордость почти нечеловеческую. Они способны жить на любой почве. Но было бы неверно сказать, что в любую почву они пускают корни. Они повсюду могут возводить свою промышленность, сделать всякую почву полем своего профессионального труда и своей „мирской аскезы“ и, наконец, повсюду устроить свой комфортабельный дом — а все потому, что он делает себя господином природы и возлагает на нее свое ярмо. Господство такого рода остается недоступным для римскокатолического понятия природы».[777] Итак, важнейшие видимые противоположности протестантизма католицизму обозначены. Современность, рациональность технического овладения миром, подвижность, «мирская аскеза», гордыня, предпринимательство и большие города — вот он, весь тот комплекс социального, культурного и религиозного, неприятие которого внятно обозначилось уже у молодого Шмитта. Почвенность, патриотизм, приверженность «земле-матушке», крестьянское в противоположность городскому — это католицизм. Но неверно было бы представлять себе дело так, что идея Шмитта — сугубо консервативная, что «душа», «деревня», «почва» — это и есть все то, что он хвалит в католицизме. Примитивный, ретроградный консерватизм ему совершенно чужд. Исторически католицизм не стал основным проводником капитализма, содержательно ему чужда техническая рациональность. Главной особенностью католицизма он объявляет «complexio oppositorum», то есть соединение, сопряжение противоположностей, а не одну из сторон и даже не их преодоление в некотором новом единстве, высшем и примеряющем синтезе. При этом католицизм вполне современен, потому что рационален, только это не протестантская (в особенности в изображении Вебера), не технико-капиталистическая рациональность овладения миром, а значит — также и не рациональность капиталистического предприятия.[778] «Специфически католический ужас», как оказывается, вызывает экономический рационализм: формальная рациональность современной техники, которая может служить удовлетворению любых потребностей, «система безошибочной объективности может испугать благочестивого католика».[779] Что здесь пугает?