Поправки

Чипу и Дениз удивительным образом хватало терпения сидеть с отцом и обсуждать тот безумный сюжет, персонажем которого он становился, – крушение поезда, тюремное заключение, круиз, – но Инид не прощала ни малейшего промаха. Если муж принимал Инид за ее мать, она сердито поправляла: «Ал, это я, Инид, вот уже сорок восемь лет как твоя жена». К той же формуле она прибегала, когда он принимал ее за Дениз. Всю свою жизнь Инид была НЕ ПРАВА, и теперь у нее появился шанс объяснить мужу, насколько он НЕ ПРАВ. Хотя в других сферах жизни Инид ослабила хватку и сделалась менее придирчивой, в «Дипмайр-хоум» она вновь обретала бдительность. Она непременно должна была каждый день являться в «Дипмайр» и выговаривать Альфреду за то, что он накапал мороженым на чистые, отутюженные брюки, за то, что не узнал Джо Пирсона, когда тот проявил такую любезность, заехал навестить. Она выговаривала мужу за то, что он не пожелал взглянуть на фотографии Аарона, Кейлеба и Джоны, не отреагировал на сообщение, что Алисон родила девочек-двойняшек, весом немного ниже нормы, но вполне здоровых. Она выговаривала мужу за то, что он не обнаружил ни малейшей радости или благодарности, да что там – ни искры разума, когда жена и дочь, не жалея сил, привезли его домой на ужин в День благодарения. А после ужина, подумать только, когда они вернулись в «Дипмайр-хоум», он еще и сказал: «Лучше вовсе не уезжать отсюда, чем потом возвращаться». Если ему хватало ясности ума для подобного высказывания, мог бы проявлять свой ум и в других случаях. А попытки удавиться ночью на простынях, выброситься из окна, вскрыть себе вены обеденной вилкой!.. За Альфредом водилось столько больших и малых провинностей, что за исключением кратких отлучек – четырех дней в Нью-Йорке, двух праздников Рождества, когда Инид выезжала в Филадельфию, и трех недель, пока она поправлялась после операции на бедре, – Инид неукоснительно приходила к нему каждый день. Пока еще оставалось время, нужно было объяснить мужу, насколько он не прав, насколько она права. Как он виноват, что недостаточно ее любил, мало ценил, не занимался при любой возможности сексом; как виноват, что не доверял ее финансовым инстинктам; как виноват, что все время проводил на работе и мало внимания уделял детям; виноват, что вечно был таким мрачным, пессимистичным; виноват, что убегал от жизни, всегда говорил «нет», снова и снова «нет» вместо «да». Она твердила ему об этом изо дня в день. Может быть, он и не слушал, но Инид должна была выговориться.

Прожив в «Дипмайр-хоум» два года, он прекратил принимать пищу. Чип, оставив на время детей, только что полученную преподавательскую работу в частной школе и восьмую редакцию киносценария, прилетел из Чикаго проститься. Альфред продержался дольше, чем все ожидали. Он до конца сражался как лев. Когда самолет Дениз и Гари приземлился в аэропорту, давление в артериях умирающего упало почти до нуля, но он протянул еще неделю. Лежал, свернувшись в постели, едва дыша. Не делал никаких жестов, ни на что не реагировал, только решительно качал головой, когда Инид пыталась положить ему в рот кусочек льда. Отказываться он так и не разучился. Сколько Инид ни пыталась его исправить – все напрасно. Он остался таким же упрямым, каким был в первый день их знакомства. И все же, когда он наконец умер, когда Инид приложилась к его лбу и вместе с Дениз и Гари вышла на улицу в теплый весенний вечер, она почувствовала, что теперь уже ничто не убьет в ней надежду, ничто. Ей семьдесят пять лет, и для нее настала пора перемен.