Портнихи Освенцима. Правдивая история женщин, которые шили, чтобы выжить

Ирена не утратила природного любопытства, лишь подпитанного тайными занятиями в Штабсгебойде. Она изучила Холокост, нацистский режим и фашистскую психологию. Она чувствовала, что должна все это знать и понимать. Стопки книг на эти темы не столько служили напоминанием о прошлом, сколько символизировали ее неспособность о нем забыть. Говоря об Освенциме, Ирена пыталась усмирить эмоции, который иначе грозились затмить любой рассказ о прошлом.

О двух конкретных случаях Ирена не могла не рассказывать. Один – возвращение в лазарет и осознание, что ее сестра Эдит мертва – увезена в газовую камеру, а второй – обнаружение в «Канаде» пальто другой сестры, Фриды, которая тоже была убита{419}.

Многие выжившие, и их можно понять, не могли говорить о лагерях, пока третье поколение, их внуки, не начали задавать вопросы. Долгое молчание вовсе не означало свободу от воспоминаний. Прошлое могло нагрянуть, стоило человеку увидеть форму, услышать лай собаки, увидеть дым, поднимающийся над трубами, услышать сильный стук в дверь, даже увидеть полосы на ткани.

Тревога нередко сопровождала выживших после войны. Они не понаслышке знали, как легко и быстро соседи, коллеги и школьные друзья из соратников превращаются в пассивных наблюдателей, если не в агрессоров. Они знали, что хороший дом, чистая одежда и чистая совесть не защитят их от насилия. Они изучали лица новых знакомых, задаваясь вопросом, как этот человек повел бы себя в лагере.

Воспоминания были неотделимы ни от разума, ни от тела, оставляя пожизненные симптомы стресса и физических болезней{420}. Ночные кошмары пробивали эмоциональную защиту, которая днем еще как-то работала. В 1980-х годах Браха с Иреной вместе посетили Японию в качестве послов Cultural Homestay International, замечательной образовательной организации, созданной сыном Брахи, Томом, и его женой Лилькой{421}. Днем подруги уходили гулять, знакомиться с Японией. Сначала они удивились, увидев людей с зонтиками под безоблачным небом, но вскоре поняли, что так местные жители защищались от мягкого падения пепла, разлетевшегося от относительно небольшого извержения вулкана. Ночью Ирене снились кошмары, она кричала во сне. Браха сидела с подругой, успокаивала ее, нежно поглаживая по руке. Когда Ирена проснулась, она ничего не помнила об ужасах, которые снова пережила в ночном кошмаре.

Бывшие заключенные, пережившие Освенцим благодаря относительно «безопасным» позициям, чувствовали особую вину за то, что выжили благодаря привилегии, даже если они сами никого не использовали, в то время как столько человек погибло. Портнихи «Верхнего ателье» всю жизнь несли бремя знания – то, что они работали на эсэсовцев в жутких условиях, что их заставляли одевать семью коменданта, уберегло их от газовых камер.

Рудольф и Хедвига Хёсс не раз лично вмешивались в процесс, чтобы спасти жизнь Марте Фукс. Может быть поэтому Марта почти не рассказывала об Освенциме после войны? Катька, сестра Брахи, считала, что это одна из причин{422}.

Марта шутила о своей татуировке с номером 2043. Когда внуки спросили ее, что это, она ответила: «Телефон Бога».

Марта не пыталась скрывать татуировку, и сама не скрывалась от происходящего в мире, всегда продолжая читать новости. Ее муж поддерживал связи с товарищами-партизанами, а также с бежавшим из Освенцима Рудольфом Врбой. Именно Врба попросил Марту дать показания на суде против Рудольфа Хёсса в 1947 году в Кракове. Марта не поехала на суд; она сохранила все секреты.

Марта делилась добром, угощая людей. Родственники до сих пор вспоминают ее куриный суп, торт с вареньем и взбитыми сливками и обилие шоколадных пудингов. Они с мужем Ладиславом любили ходить по лесам вокруг Вишных Хагов в Высоких Татрах в поисках грибов, малины и голубики – для варения или подарков.

Может, Марта не рассказывала напрямую о том, какой голод пережила в Освенциме, но за нее это делала ее кухня: шкафчики всегда были набиты запасами муки, сахара, риса и меда. Также неудивительно, что Марта, испытав на себе лишения, голод и грязь Освенцима, обожала в свободное время принимать ванны, посещать спа-салоны и бассейны.

Кроме вкусных угощений Марта общалась с близкими с помощью нитки и иголки. Дни, когда ей надо было ходить в «Канаду» и выбирать среди награбленного материалы для одежды жадным эсэсовцам, давно прошли. После закрытия пражского ателье, Марта шила одежду близким, пользуясь запасами ткани в гараже и на балконе.

– Шитье спасло мне жизнь, – сказала она родным. – Я не буду заниматься ничем другим{423}.

Гуня тоже не прекратила шить после войны, и, как и Марта, не переставала об этом говорить. Нет, никакого молчания. Молодые племянницы Гила и Яэль приходили к ней в гости каждую неделю. Когда они намекали, что им пора, даже после нескольких часов общения, Гуня начинала протестовать: «Уже уходите?»{424}.