Портнихи Освенцима. Правдивая история женщин, которые шили, чтобы выжить

Браха Беркович была одной из шести тысяч евреек, привезенных из Словакии на девяти поездах в период с 26 марта по 29 апреля 1942 года. Это были первые чисто еврейские поезда, организованные департаментом Адольфа Эйхмана для отправления в Освенцим. Они – и еще тысяча привезенных из Равенсбрюка – стали первыми заключенными-женщинами. Их отобрали для работ, и прибытие в Освенцим было скоординировано с поступлением жалоб на отсутствие рабочей силы. Сам же процесс прибытия в лагерь был нарочито унизительным и жестоким физически и эмоционально.

После войны выживших часто спрашивали: «Почему вы не сопротивлялись?». Они могли лишь ответить, что сами с трудом верили, что происходит на самом деле. Одна из спутниц Брахи позже объяснила: «У врагов были ружья, а мы были голые, да и все происходило так стремительно»{143}. Да и что могли сделать женщины, когда их отвели в душевые и приказали раздеться?

Конечно, все пришли в замешательство. Капо и эсэсовцы находились поблизости, чтобы в нужные моменты криками и ударами подчеркивать приказы: «Быстрее! Быстрее!». Украшения тоже приказали снять. Катька, сестра Брахи, немного замешкалась, снимая серьгу, и эсэсовка ударила ее так сильно, что серьга сломалась. Впоследствии нетерпеливые эсэсовцы просто разрезали кольца, застрявшие на дрожащих пальцах, оставляя раны на окровавленных руках{144}.

Одежду заставляли снять – снять последнее напоминание о жизни до лагеря и очевидный маркер индивидуальности.

Зимние пальто, некогда важное и ценное вложение, расстегивались и откладывались в сторону. Свитера и кардиганы, как правило, сделанные своими руками, с заплатками мягкой шерсти там, где руки часто терлись о тело, снимались. Дальше, уже медленнее, расстегивались передние пуговицы блузок, аккуратные боковые молнии платьев и юбок, помявшихся за время путешествия, возможно, с пятнышками пота{145}. Ботинки и сапоги снимались и – по привычке – ставились рядом, с подошвами, изогнутыми по форме стоп владельца, и каблуками, подбитыми от множества проделанных шагов. Снимались и носки, у кого-то новые, у кого-то не очень. Чулки отстегивались от подвязок и поясов. Голые ноги. На холодном бетоне.

Раздеваясь, женщины бросали взгляды друг на друга, не веря, что это и правда происходит – что их и правда заставляют публично раздеваться.

Ритуал оголения обычно проходил только в уединении в собственной спальне или в кабинете врача, может, в раздевалке у бассейна, в примерочной магазина за занавеской. Многие незамужние женщины и девушки, привезенные в Освенцим, тогда впервые полностью разделись на глазах другого человека, не считая, наверное, сестер, с которыми они могли делить комнату. Снятие одежды в Освенциме лишало не только индивидуальности, но и достоинства.

В Европе середины XX века существовал определенный «язык» одежды в общественных местах и у себя дома. Была уличная одежда – костюмы, строгие платья, пальто, сумочки, шляпы и школьная форма; дома все было чуть менее официально: мягкие тапочки, вязаная одежда, фартуки и халаты. Нижнее белье однозначно сохраняли для самого личного, самого уединенного места – собственной спальни, а не холодного зала в концлагере.

Всем новоприбывшим приходилось испытать на себе этот унизительный процесс, но для женщин и девушек стыд был в разы сильнее. Скромность считалась одним из главных женских качеств в обществе, хотя были известные фигуры, которые подчеркивали свою сексуальность, и женщины, которые одевались вызывающе. «Хорошие» девочки одевались скромно. Никаких открытых коленок и глубоких декольте, голые плечи – только жарким летом. Было огромное количество изощренных правил, согласно которым одежда должна была быть привлекательной, но не соблазнительной. Ортодоксальные еврейки всегда носили длинные рукава и закрывали ключицу и колени.

За одеждой всегда пристально следили. Девочки, под влиянием мнения сверстников, решали, модный наряд или некрасивый. Женщины постарше критиковали одежду, которую считали скорее провокационной, нежели красивой. Мужчины судили по одежде, можно ли познакомиться с девушкой или она «занята». В обществе девочек и женщин, одетых слишком открыто, быстро прикрывали. В Освенциме на тех, кто не спешил раздеваться, кричали.

Настала очередь последнего слоя. Нижнего белья.

Расстегивание лифчика и неуверенное соскальзывание тонких бретелек с плеч перед мужчинами в нормальных обстоятельствах считалось бы стриптизом – действие соблазнительное и никак не скромное. Раздевание в Освенциме было извращением то ли соблазнительности, то ли скромности. У девушек не было выбора, не было прав. Надо было снять лифчик. Под приказы пояса стали расстегиваться.