Портрет «Незнакомка»

К одиннадцати утра в кабинете начальника СибУЛОНа 23 марта 1932 года было сильно задымлено от постоянно менявшихся одна за другой сигарет, Чунтонов, огорченный отказом лично побывать в Москве, в последнее время старался все сменить свою позицию и любым способом доказывать свою непричастность к бездеятельному отношению партии. Его не случайно назначили начальником лагеря, понизив в должности. Дверь открыли. Внутрь его кабинета зашла девушка двадцати трех лет, так же сосланная по той же статье, что и София Михайловна Крамская-Юнкер, обвиненная в контрреволюционной пропаганде.

– Гражданин начальник, вызывали? – робко спросила она.

Чунтонов не спешил отрываться от бумаг, в которых что-то писал. Наконец он поднял лицо.

– Скороходова? Я же просил Крамскую зайти, – удивился он.

– Не может она, гражданин начальник, прихватило женушку, – пояснила с умиленным взглядом ссыльная.

– Что опять?! Эх… – Чунтонов снял фуражку, пригладил волосы, вновь водрузил головной убор.

– Тогда передай ей, чтобы готовилась к выезду в Ленинград, – Чунтонов, словно что-то ища на столе, поднял взгляд на женщину, – домой поедет…

Он снова вытащил из столового шкафчика сигарету и закурил.

– Ой! Неужели… – девушка хотела прославить небеса, но опасалась упомянуть о религиозной вере. – Батюшки, неужели, Михаил Митрофанович… – назвала она по имени начальника и тут же осеклась, поняв, что перешла грань субординации положения. Чунтонов пристально посмотрел не нее.

– Давай, давай, Скороходова, поживей, – поторопил ее мужчина в форме.

Весть о том, что художницу должны освободить, обошла оба барака. Скороходова бегала в госпиталь, находила нужные лекарства, снова возвращалась на зону, чем могла помогала своей учительнице и подруге Софии Ивановне. Через неделю после отъезда Софии Ивановны к ее попечительнице применили высшую меру наказания. Это дело было недолго соорудить, кто-то из завистников обвинил ее в хищении необходимых медикаментов, а Крамская в это время уже была у себя на родине.

София Ивановна Крамская-Юнкер к полудню уже переступала порог дома, где продолжал снимать квартиру ее брат, на биржевой линии, работавший в то время в министерстве финансов департамента железнодорожных дел. Ему разрешили остаться в своей квартире, но одна из комнат была занята другой семьей, старший брат Николай съехал отсюда еще в 1910 году. Здесь все изменилось. Были сменены обои во всех комнатах, по коридору пробежал чей-то маленький мальчик, остановившись, рассматривая пожилую женщину. Девушка, одна из сожительниц квартиры, которая открыла дверь художнице, поправила вошедший в моду повязанный, как шляпка, платок со связанными уголками назад и вышла из квартиры. Софья Николаевна, окликнутая девицей, женой брата, удивленным взглядом всматривалась в лицо золовки. Из комнаты появился мужчина шестидесяти лет.

– Софья?! – произнес Анатолий.

София Ивановна, взглянув на брата, едва разрешила отодвинуть уголок губ, улыбка не получалась. Она еще до сих пор сознанием была еще там, в лагере. Домашний запах вместо прокуренных и тухлых стен бараков ударил в голову.

– Толя, что с ней?! – брат с сестрой не успели признать друг друга.

За два года отсутствия сестры за делами Анатолий практически не замечал, что Софии нет. В то время, что Крамская отбывала в местах далеких, ее квартира стала занята другими квартирантами, и ей пришлось вернуться в место ее детства и отрочества.

Обессилено спадающей женщине в прихожей, приведя в чувство, родственники помогли перебраться на стул, принесенный маленьким мальчиком. Жена брата попросила его. Придя в чувство, София Ивановна объяснила, что ее направили сюда жить. За ее здоровьем необходимо было наблюдение, но и она обещала помогать жильцам.

К лету София Ивановна Крамская чувствовала себя лучше, старалась давать уроки по художеству маленьким ребятишкам, чем приводила в негодование жену Анатолия.

– Ну, Соня, – говорил он жене, – понимаешь, я не могу ее выпроводить, комитет заставляет содержать ее, пока она не вылечится, а там, когда все будет хорошо, ее поместят в лазарет для заключенных, – успокаивал он жену.

Шло время. За те дни, что шестидесятилетняя женщина жила у своих родственников, все реже появлялась на улице и последнее время проводила в постели. Лишь иногда, ощущая недовольство со стороны квартирантов, она пыталась найти в себе силы, чтобы помочь брату. София Ивановна все больше жила скорей воспоминаниями последних лет, что ей пришлось пережить, нежели теми, где она чувствовала уравновешивание, контроль над существующим положением. О картинной галерее она уже и не вспоминала и даже скорей забыла, где еще юной, полной надежд и любви, вырисовывался помещенный ее отцом портрет его дочери. По другую сторону галереи был совершенно другой портрет, скрытый от понимания общества, под названием «Незнакомка».

Однажды попав на выставку, Иван Крамской, представляя свой новый шедевр, заметил в коридорах выставочного зала своего друга, до всего любопытного актера Александрийского театра Самойлова Василия Васильевича, которого, собственно, и пригласил в этот раз.