Последняя патриотическая

– Знали о нем. – Протягивают мне руки. – В командировке?

– Нет, в отпуске.

– Ну, удачи, русский!

Первый раз встречаю их здесь. А говорили, что весь Донецк и Луганск захвачены боевиками Кадырова…

Встретились в городе с Когтем – сумасшедшим разведчиком из роты «Лавины». Покинул уже ополчение: «У нас все подразделение ушло и Марк, командир. В роту пришло восемь „саушек“, назначили нас на них. Мы говорим: не умеем. А нам: мол, научитесь. Марк развернулся: „Я из автомата стрелял и бил тех, кого видел, что это враги. А с САУ стрелять не умею и учиться не буду. Не стану по людям стрелять, хоть они и укропы“. И ушел. Просто взял и ушел. За три дня рота ушла вслед за Марком. Командира нам другого не нужно».

Да… Никудышные из вас, Коготь и Марк, «террористы»…

Преображенский православный собор на улице Артёма в Донецке. Внутри три посетителя: двое стоят у свечей, третий сидит на лавке – ополченец. Сидит, склонив голову, с огромной, как у крестьянина нечесаной бородой, в громадных кирзовых сапожищах. Только камуфляж и выдает в нем воина.

Перед собором на улице еще ополченец, ходит с двумя автоматами: «Мне в храм нельзя, я с оружием». Два месяца как из России.

Рядом с собором женщина в возрасте, в черном платке. Подходит ко мне, протягивает в ладонь две шоколадные конфеты и тихо:

– Помяните. В ополчении. Погиб в аэропорту тридцатого ноября.

Я растерялся, киваю головой, говорю ей спасибо за конфеты. Очнулся, когда уже отошла.

– Имя-то как? – кричу ей вдогонку.

– Сергей, – еще слышит она.

Вернулся в собор, поставил три свечки. Стою у свечей и вспомнил, что я же неверующий. Вышел обратно.

Стоит этот же с двумя автоматами, подходит ко мне:

– Помянул?

Говорю ему:

– Да. Только я в Бога не верю.

Этот помолчал, а потом говорит:

– Видимо, веришь, раз ехал сюда.

Иду широкой аллеей вниз по Артёма, и скрипит под ботинками снег. Иду и понимаю, сколько духовной мощи есть в этих храмах. Не Бога – людской. Когда ты стоишь у икон, а рядом с тобой стоят эти павшие. Сильные и живые. И от них может впервые приходит к тебе ответ на вопрос: для чего?

Я понял в этом соборе: всё правильно произошло здесь! И с нами – с Донбассом, а не с Украиной – Бог.

Пускай не приняла после Россия – Бог ей судья. Мы здесь – Россия.

По улице таскает бродячего репортера, одного, с камерой на плече – снимается на улицах Донецка кино, и каждый может получить свою роль. Подходит к военным, просит дать интервью. Боец с автоматом стоит у обочины, и этот позвал его на аллею, чтоб удобней снимать.

Сразу подлетает машина, открылось окно и оттуда грубо бойцу:

– Какого хрена! Кто тебе разрешил? Где у тебя пост? Вот и убежал туда!

Не торопясь собрал свои инструменты и пошагал дальше гражданский.

После 19:00 уже никого на улицах… Холодный заснеженный город. Не едут автобусы, не работа – ют магазины. Патрулей и тех не сыскать… И только неторопливо падает снег, и не спеша летят наугад на город снаряды.

Из развалившегося «Беркута» я ушел декабре четырнадцатого года. Потому что уже не писалась книга. Я ехал сюда за ней, и ради ее продолжения, ради нескольких этих страниц нужно было спуститься хоть в преисподнюю. Книгу не подают на стол к водке в запахах нафталина, она должна пахнуть порохом и быть приправлена кровью.

И вот в последний в «Беркуте» вечер мы сидим в комнате Орды на цветных одеялах кроватей, где нетронутые стоят на столе водка и чай, горькие, как разлука.

– И как ты пойдешь на эту передовую? Кого ты там знаешь?

Японцу жаль, что кончилось наше время.

– Никого. Наугад пойду, прямо в окопы, – не имею я других вариантов. – Я знаю, что там сказать.

– Знаешь, чего мы не знаем?

– Да. Я скажу: «Я писатель. И я продаю бессмертие. Цена этого бессмертия – две тарелки супа в день». И буду служить.

– Единственный кормилец в семье. – качает он головой. – Наши-то на диванах сидят, им бомбы на головы падают – из дома не вытянуть. А здесь приезжают россияне и вон их куда несет.

– Ты один здесь такой искренний человек, – пришел с прощанием Синий. – И сумасшедший. Как все писатели и художники. Чтобы написать картину, собрался за ней на край света.

– Ангара! Вот никогда не забуду, как мы в засаде сидели, а ты банку каши на сутки делил на двоих и есть меня заставлял, – вновь улыбается, но больше не шутит Ива. – Ты только позвони, Ангара! Я бегом прибегу к любому дьяволу за тобой. Даже в Аэропорт!

– Спасибо, ребята, – не знаю я больше, что говорить.

– Но мы тебя одного не отпустим, – уже всё решил за меня Орда. – С тобой идет Док, вместо всех нас. Он медик, он вытащит, если что, перевяжет. Собрался? – кивает он через стол.

– Собрался, – сидит молча Док. Один, кто здесь не прощается.

– Береги его, – показывает на меня пальцем Орда. – Это наша единственная надежда, что всё то, ради чего мы здесь жили, не пройдет зря и не будет забыто.