Последние поэты империи: Очерки литературных судеб

Многим такое вúдение родины покажется космополитическим. Но ведь никто не просит понимать кузнецовские образы в примитивно-пространственном выражении. А вот перенести родину, как не раз и бывало, через столетия татарщины, через лихолетья Смутного времени, через комиссарство и интернационализм, через ельцинское проклятое десятилетие и потом раскатать в новом времени, достигнуть нового могущества — это уже символика Юрия Кузнецова. Равнодушие поэта и его героев к событиям всегда показное, с народной хитринкой. Он не отворачивается от гримас времени, не чужд политики и всегда последовательно утверждает державность поэтического мышления. Любая великая поэзия по Кузнецову — державная поэзия: «Голос государства слышали и Державин, и Пушкин, и Лермонтов, и Тютчев, и такие поэты в прозе, как Гоголь и Достоевский… Нам ли об этом забывать?.. В шуме водопада Державин слышал эпическую мощь государства. Лермонтов создал не только Печорина, но и Максима Максимовича. Но еще раньше Лермонтов писал: „Полковник наш рожден был хватом, / Слуга царю, отец солдатам…“ „Слуга народа“ — уточнил Михаил Исаковский, автор великого стихотворения „Враги сожгли родную хату…“. И поэт должен слышать голос державы. Ибо, по слову того же Блока, тот, кто прячется от этого голоса, разрушает и музыку бытия».

Поэтому он сам, добровольно — в период нынешнего поглощения видимого на поверхности литературного процесса фальшивыми либералами и любителями метафорических пустот — ушел в мир национальной поэзии, игнорируя и новейшее сетевое рапповство космополитических варваров виртуальной реальности, сетевое рабство мелкоскопических поэтиков и поэтессочек. Стал первым поэтом русской диаспоры внутри России. Но и в этом добровольном заточении, не прельщаясь мнимой свободой и приманками грантов Сороса и премий Букера, Юрий Кузнецов, может быть, сделал свой высший шаг. И он уже не поэт какого-то круга, и ему уже нет дела до примитивного заговора молчания либеральствующих окололитературных лакеев. Пусть себе молчат. А он себе идет и идет. И его новый внутренний двигатель — это путь, заповеданный нам Христом. Ему по этому новому пути идти неимоверно труднее, чем другим, легко прыгающим из атеистического виршеплетства в неофитство кликушества. «Но горный лед мне сердце тяжелит. / Душа мятется, а рука парит». Олимпийский ветер смирился перед Царством Небесным. Смиримся и мы перед его поэтическим подвигом.

Отговорила моя золотая поэма.Все остальное — и слепо, и глухо, и немо.Боже! Я плачу и смерть отгоняю рукой.Дай мне смиренную старость и мудрый покой.(«Путь Христа», 2001)

2001

Униженный эстет как герой народного бунта: Эдуард Лимонов

* * *

Дорогой Эдуард! На круги возвращаются люди На свои на круги. И на кладбища где имена Наших предков. К той потной мордве, к той Руси или чуди Отмечая свой мясовый праздник — война!Дорогой Эдуард! С нами грубая сила и храмы Не одеть нас Европе в костюмчик смешной И не втиснуть монгольско-славянские рамы Под пижамы и не положить под стенойКак другой океан неизвестный внизу созерцая Первый раз. Открыватели старых тяжелых земель Мы стоим — соискатели ада и рая Обнимая Елену за плечики тонких качельО Елена-Европа! Их женщин нагие коленки Все, что виделось деду, прадеду — крестьянам, и мне Потому глубоки мои раны от сказочной Ленки Горячей и страшней тех что мог получить на войнеЯ уже ничего не боюсь в этой жизни Ничего — ни людей, ни машин, ни богов И я весел как скиф. Хохоча громогласно на тризне Хороня молодых. Я в восторге коль смерть прибраластариков!Прибирай, убирай нашу горницу — мир благовонный От усталых телес. От измученных глаз А когда я умру — гадкий, подлый, безумный, влюбленныйЯ оставлю одних — ненадежных, растерянных вас[18].1978