Последние поэты империи

Он отгулял свой праздник бытия, нарядный, радост­ный, полный очарования и надежд, а то, что было после праздника — грязная посуда на залитых вином столах, за­плеванный пол, злые в похмелье собеседники, — его уже не привлекало. Он решил уйти после праздника, как обижен­ный подросток, каким он и оставался до последних дней.

Так всю жизнь он и прожил с ощущением скорого взле­та. Моя жена, Лариса Соловьева, в те годы юная актриса «Современника», дружившая с Инной Гулая, женой Шпа­ликова, вспоминает, как по вечерам, освободившись от ра­боты, они любили ездить в Шереметьево большой компа­нией, где до утра пили кофе в ночном кафе и смотрели, как взлетают самолеты.

Самолеты, как мороженые рыбы...

Шереметьево ночное, ты прости —

От полета до полета перерывы

Начинают удлиняться и расти.

Улетаю я все реже, и все реже,

Шереметьево, могу я передать

К самолетам удивление и нежность,

Удивление возможностью летать.

(«Самолеты, как мороженые рыбы...»)

Еще продолжают жить в душах многих людей создан­ные Геннадием Шпаликовым кинообразы, а сам он начи­нает выбывать из игры. С молодостью и любовью уходит желание жить. Он отказывается от новых крупных киноза­мыслов, пишет какую-то сумасшедшую авангардную про­зу, где все вперемежку, где живут литературные герои рус­ской классики, где живут сами классики в каком-то поту­стороннем мире: Ахматова рядом с Пушкиным, Цветаева и Терешкова, Амадей Моцарт и Сергей Михалков.

В этом незавершенном романе интереснее всего мысли автора, его итоговые переживания, его полет над миром. Он все более отстраняется от живой жизни, говорит о себе в третьем лице, как о каком-то бывшем человеке. Он и стал «бывшим», как дворяне в России после 1917 года. И все его последние стихи звучат как послесловие к прошлому, ко времени взлетов и причалов, пароходов и летящих барж. Он отказывается от мира вещей, освещенных солнцем и обдуваемых ласковым ветерком. Наваливается тяжесть смертных видений.

Стихи, — какие там стихи?

Обыденность, я захлебнулся.

Как вечера мои тихи,

Я в дом родной издалека вернулся.

Мой дом родной — и не родной,

Родные, вы не обижайтесь

И не расспрашивать старайтесь,

Не вы, не вы тому виной.

(«Стихи, — какие там стихи?..»)

И уже не будет у него ни лодки на все лето, ни плава­нья на закате. Дитя войны, рожденный в сентябре 1937 года, бравый суворовец, курсант военного училища, он возвращается к своему погибшему в Польше в 1944 году отцу.

Может, лучше было бы, если бы он оставался военным? Он же родом из потомственной военной семьи. Его дядя, который заменил погибшего отца, — знаменитый генерал С. Переверткин, бравший Берлин (позже погибший в авиакатастрофе). Но так распорядилась судьба. Будучи курсантом Московского военного училища, командиром отделения, будущий пехотный офицер неудачно прыгнул с парашютом и повредил правую ногу. Весной 1956 года его комиссовали подчистую, а уже осенью он поступил во ВГИК и сразу, с начала шестидесятых, еще не окончив ин­ститут, стал работать в кино. Популярные фильмы, попу­лярные песни. Чувство сиротства отступило, вернее, ухо­дило в сценарии, в рассказы. Дух офицерства сменился па­цифизмом, лирическим миролюбием. Он слишком верил всем, слишком доверился ликующему времени. Острижен­ный подросток военного времени был принят в эфемер­ную, хрупкую, но казавшуюся радужной семью шестиде­сятников. Однако стая оперилась, птенцы стали коршу­нами и кукушками, разлетелись по белу свету, и наш несмышленыш Шпаликов, ставший вдруг снова одиноким сиротой военного времени, вывалился из гнезда. Осталась лишь дочка Дашенька да те первые ощущения военного детства, тоска по былому военному единству.

Спой ты мне про войну,

Про советскую страну,

Много стран на белом свете,

Я ручаюсь за одну.

Она меня мальчишкою растила,

На трудный хлеб, на трудные хлеба,

Ты одна, одна на всех, моя Россия,

И защита, и надежда, и судьба.

(«Спой ты мне про войну...» — для фильма «Рабочий поселок» П. Тодоровского)