Последний шанс

Семнадцать лет назад, когда они только вселились в этот, тогда новый дом, его избрали первым председателем домкома. Тогда около дома был голый пустырь, горы строительного щебня и вывороченной земли, и ему пришлось обить не один порог, чтобы к их дому пригнали бульдозеры и убрали эти завалы. А после вместе с другими жильцами они и посадили эти березки, рябины, акации. Потом уже другие соорудили вокруг них оградку из старых водопроводных труб, окрасили их голубой и желтой краской, смастерили удобные скамейки со спинками, а чуть в стороне зацементировали маленькую площадку и построили тоже на металлических столбиках столик, со всех сторон окруженный простыми, без спинок, скамейками. Так худо-бедно создавался вполне уютный «свой двор».

Свою спутницу жизни он называл коротко и ласково: «Ля…» Звал он ее так потому, что еще давно-давно, в первые дни знакомства на фронте, она как-то обмолвилась о том, что в семье ее звали «Лялей». Тогда он и сказал: «А я буду звать тебя еще короче и ласковей: «Ля…» Так и повелось. И ей нравилось это «Ля». И уж только потом, когда она стала матерью взрослых детей, Ольгой Николаевной, стала стесняться этого «Ля». «Это, батя, — говорила она, — не имя, а кличка какая-то. Ну придумай, пожалуйста, что-то другое…» А он уже не мог по-другому. Называл при других иногда «Ольгой Николаевной», а потом опять прорывалось привычное: «Ля».

Выход на пенсию подарил ему непривычно много свободного времени. Лес был рядом, и он стал завзятым грибником. В летнее время просыпался задолго до рассвета и отправлялся пешком километров за девять до «своих» мест. Приходил туда как раз тогда, когда становилось довольно светло, часа на два — три раньше первых горожан-дачников и грибников. Он уже был с добычей, когда на «его» местах появлялись новые грибники.

Так у него выработалась привычка вставать много раньше других. В дни, когда грибных походов не было (грибам нужно давать время подрасти), утренние часы он обычно проводил на балконе — читал, всматривался в людей своих подъездов.

Вместе с горбачевской «перестройкой» во двор заглянула беда. Сначала маленькая, чуть заметная — зашаталась, заколебалась вера, во имя которой жили, боролись и даже умирали отцы отцов теперешних обитателей двора. Каким путем идти по жизни дальше? Что лучше, славнее в ней: мое или наше? И многим тогда показалось, что «свое»-то главнее, надежнее, а «каждый сам за себя» — лучше. «Что мне в будущем, — говорили некоторые, — ты дай мне сейчас…»

А другие уверовали, что «мое» выше «нашего», что каждый «сам за себя» — самая справедливая норма жизни, стали заметно «перестраиваться». Шофер автобуса Прутков открыто торговал ворованным у государства бензином. Жена Бориса, токаря-золотые руки, пропадала теперь на базаре, — ударилась в спекуляцию, начала пить и, в конце концов, спилась окончательно. А самая большая крикунья среди женщин двора, пышнотелая Надя стала открыто гнать самогон, и к ней потянулись не только пьянчуги их дома, но и соседних.

Словом, он, Задоров, своими глазами видел, как у людей, еще вчера довольно порядочных, верх стало брать дикое, заскорузлое, жадное «мое». Им становилось наплевать на будущее, на «наше» — лишь бы урвать кусочек себе, сейчас, сегодня, а там хоть потоп…

Раскурив сигарету, Задоров снова посмотрел вниз, на двор. Ага, показался Бурлаков. Постукивая палочкой, тот направлялся от своего первого подъезда, к женщинам, сидевшим на скамейке, под балконом Задорова. Поступь Бурлакова была неуверенной, лицо неподвижно, угрюмо.

Подойдя к скамье (женщины раздвинулись и дали ему место), он плюхнулся рядом с крикуньей Надей:

— Выручи, Надежда…

— Без денег? — откликнулась та.

— Ну, заплачу я тебе… потом…

— Знаю я это «потом». Без денег не дам.

Задоров понял: Бурлаков просил на похмелку. Надя отказала ему.

Из всех мужиков двора Задорову было особенно жаль именно этого Бурлакова. Он был свой брат, бывший фронтовик-артиллерист, инвалид войны, кончивший ее старшим лейтенантом, командиром батареи. А сейчас? Огрубел, опустился. И стыдно ему за себя, вот он и «заливает» этот стыд горячительным, внешней грубостью и нахальством.

Затерялось его хорошее от окружающих, и все теперь видят в нем. Бурлакове, только внешнее — грубость полуспившегося человека.

В это время Задоров увидел идущего к их подъезду милицейского подполковника довольно внушительной наружности. Что-то будто оборвалось в его душе. «Ко мне…» — уверенно и тоскливо подумалось ему.

Лицом к лицу

Предчувствие не обмануло Задорова. Вернувшись с балкона в квартиру, он вскоре услышал настойчивый звонок. Задорова изнутри будто обдало жаром, он всегда чувствовал приближение опасности, мгновенно обретая наружную холодность и спокойствие.

Как он и ожидал, незваным гостем оказался милицейский подполковник.

Задоров сухо пригласил его пройти из крошечной прихожей в комнату.