Постижение Петербурга. В чем смысл и предназначение Северной столицы

В 1752 году, накануне полувекового юбилея юной столицы, Василий Тредиаковский в «Похвале Ижорской земле и царствующему граду Санкт-Петербургу» с воодушевлением утверждал:

Не больше лет, как токмо с пятьдесят,Отнеле ж все хвалу от удивленнойЕму души со славою гласят,И честь притом достойну во вселенной.Что ж бы тогда, как пройдетуж сто лет?О! Вы по нас идущие потомки,Вам слышать то, сему коль граду свет,В восторг пришед, хвалы петь будет громки [1. С. 37].

Поэт, как водится, был прав. Не только в дни 100-летия Петербурга, но и в последующие, неюбилейные годы отечественная словесность исправно продолжала петь Северной Пальмире «хвалы громки». Причём не в одной лишь поэзии или прозе, а даже в очерках. В 1814 году Константин Батюшков, рассказывая о том, как вместе с молодым живописцем отправился в Академию художеств, писал: «Великолепные здания, позлащённые утренним солнцем, ярко отражались в чистом зеркале Невы, и мы оба единогласно воскликнули: “Какой город! Какая река!”.

“Единственный город! — повторил молодой человек. — … Смотрите, какое единство! Как все части отвечают целому! Какая красота зданий, какой вкус и в целом какое разнообразие, происходящее от смешения воды со зданиями”.

…Энтузиазм, с которым говорил молодой художник, мне весьма понравился. Я пожал у него руку и сказал ему: “Из тебя будет художник!”» [9. С. 75–76].

И эти идиллические картины, перемежаемые бурными восторгами, тоже вполне понятны. Ведь вслед за елизаветинским веком, после непродолжительного правления Петра III, наступил век екатерининский, названный золотым. Для Петербурга то золото было самой высокой пробы: на протяжении 1760–1790-х годов здесь творили Василий Баженов, Жан-Батист Валлен-Деламот, Чарлз Камерон, Джакомо Кваренги, Антонио Ринальди, Иван Старов, Юрий Фельтен… В 1782 году открылся воздвигнутый Этьеном Фальконе памятник Петру I, монумент, которым могла бы гордиться любая мировая столица. Французский посол Л.-Ф. де Сегюр отмечал: «До неё (Екатерины II. — С. А.) Петербург, построенный в пределах стужи и льдов, оставался почти незамеченным и, казалось, находился в Азии. В её царствование. Петербург занял видное место между столицами образованного мира, и царский престол возвысился на чреду престолов самых могущественных и значительных» [2. С. 199]. А затем, после — опять-таки недолгого — царствования Павла I, наступила не менее замечательная эпоха Александра I: Андрей Воронихин украсил Невский проспект Казанским собором, Жан Тома де Томон создал неповторимый ансамбль Стрелки Васильевского острова,

Андреян Захаров перестроил здание Адмиралтейства, Карл Росси возвёл на Дворцовой площади два громадных здания, соединённые триумфальной аркой с колесницей Победы…

Однако уже к концу первой четверти XIX века отечественная словесность — прежде всего поэзия — вдруг словно сменила розовые очки на тёмные. Литературный образ прекрасной Северной Пальмиры начал внезапно меркнуть. Или, как выразился Николай Анциферов, произошло, «помрачение образа» [7. С. 93].

В 1821 году Константин Рылеев закончил очередное своё стихотворение совершенно неожиданными строками:

Едва заставу ПетроградаПевец унылый миновал,Как разлилась в душе отрадаИ я дышать свободней стал,Как будто вырвался из ада… [1. С. 60].

Град святого Петра, который прежде принято было уподоблять великолепному Риму, населять любящими его богами и наряжать самыми восторженными эпитетами, — этот град назван адом?! Впрочем, с Рылеевым всё ясно — отъявленный революционер, якобинец, от него ничего хорошего не жди. Но вот в 1828 году Александр Пушкин, уже общепризнанный первый поэт России, вдруг отчеканил:

Город пышный, город бедный,Дух неволи, стройный вид.Свод небес зелено-бледный,Скука, холод и гранит… [32. Т. 3. С. 79].

И это было только начало. Вскоре Александр Сергеевич написал «Станционного смотрителя» (1831), «Медного всадника» (1833) и «Пиковую даму» (1834). Эти две короткие повести и поэма на десятилетия вперёд сформировали характер петербургской литературы — донельзя мрачный, желчный, подчас просто страшный.