Повесть о двух городах

Докторская дочка ничего не знала о своей родине, но как будто почерпнула откуда-то врожденное искусство малыми средствами достигать крупных результатов, которое составляет одну из самых полезных и приятных особенностей французского духа. Меблировка была простая, но, сопровождаясь множеством мелких украшений, которые ничего не стоили, изобличала такой изящный вкус и такое богатое воображение, что в общем производила прелестное впечатление. Вся обстановка, как в крупных вещах, так и в малых, их окраска, фасон и расположение показывали такое тонкое умение подбирать цвета и пользоваться эффектными противоположностями, что занимались этим, как видно было, такие нежные руки, такие ясные глаза и такое вообще здравомыслящее существо, что все это помимо удовольствия для глаза живо напоминало саму хозяйку. Мистер Лорри, стоя в этой обстановке, с удовольствием озирался вокруг, и ему казалось, что столы и стулья взирают на него с тем самым выражением, с некоторых пор особенно знакомым ему и понятным, которое означает: «Как вам это нравится? Довольны ли вы?»

В этом этаже было три комнаты в ряд; все двери из одной в другую были растворены настежь, чтобы лучше их проветрить, и мистер Лорри, улыбаясь подмеченному сходству, прохаживался из комнаты в комнату и все озирался по сторонам.

Первая комната была самая нарядная: тут были птицы Люси, ее цветы, книги, письменный стол, рабочий столик и станок для рисования акварелью; вторая комната была приемная, где доктор принимал своих пациентов, но тут же и обедало его семейство. Третья комната, на стенах которой тень от чинары, трепетавшей на дворе своей листвой, проводила разнообразные изменчивые упоры, была спальня доктора, и тут в одном из углов стояла старая скамейка башмачника и тот самый подносик с инструментами, которые находились когда-то на чердаке, в пятом этаже унылого дома, рядом с винным погребом, в предместье Сент-Антуан в Париже.

– Удивляюсь, – промолвил вполголоса мистер Лорри, остановившись перед этим углом, – к чему он хранит это воспоминание о своих страданиях, да еще притом вечно у себя на глазах!

– Чему же вы удивляетесь? – послышался резкий оклик, заставивший его вздрогнуть и обернуться.

Оклик шел со стороны мисс Просс, той краснолицей дамы дикого вида и тяжелой на руку, с которой он впервые познакомился в гостинице «Король Георг» в Дувре.

– Я бы так полагал… – начал мистер Лорри.

– Ну вот еще! Чего тут полагать? – перебила его мисс Просс, и мистер Лорри мгновенно умолк. – Как поживаете? – произнесла она вдруг хотя и очень резко, но с явным желанием показать, что она не питает к нему неприязненных чувств.

– Довольно хорошо, покорно вас благодарю, – кротко отвечал мистер Лорри, – а вы как?

– Ну, мне похвастаться нечем, – сказала мисс Просс.

– Неужели?

– Да. Уж очень я тревожусь насчет моей птички.

– Неужели?

– Что вы заладили «неужели» да «неужели»… ведь этак можно до смерти надоесть! – объявила мисс Просс, особенностью которой (независимо от ее роста и размеров) была сжатость речи.

– Так вот как! – молвил мистер Лорри в виде поправки.

– «Вот как» тоже плохо, но все же лучше! – заметила мисс Просс. – Да, я очень расстроена.

– Нельзя ли узнать, чем именно?

– Не люблю, когда люди, не стоящие и мизинца моей птички, шляются сюда целыми дюжинами и ходят за ней хвостом, – сказала мисс Просс.

– Неужели целыми дюжинами являются для этой цели?

– Сотнями, – сказала мисс Просс.

Другой особенностью этой дамы (да и многих других, насколько мне известно) было то, что, когда насчет ее заявлений выражали сомнение, она повторяла их в преувеличенном виде.

– Боже мой! – промолвил мистер Лорри, считая это восклицание наименее опасным.

– Жила я с моей милочкой с ее десятилетнего возраста, или, лучше сказать, она со мной жила и платила мне за это… чего уж, конечно, не случилось бы, если бы мне было на что содержать себя и ее даром… в этом смело можете присягу принять… И каково же мне все это переносить после этого!

Не видя из этой речи, что именно так тяжело было переносить, мистер Лорри продолжительно покачал на всякий случай головой.

– Всякий народ, ни крошечки недостойный моей пташки, вечно лезет сюда, – сказала мисс Просс. – С тех пор как вы затеяли всю эту музыку…

– Я затеял, мисс Просс?

– А то как же! Кто вернул к жизни ее отца?

– О! О! Если вы это называете музыкой…

– Так что же это, по-вашему, пляска, что ли?.. Так вот я говорю, когда вы это затеяли, плохо стало мое житье. Не то чтобы я осуждала самого доктора Манетта, нет, я только нахожу, что он не стоит такой дочери, и это ему не в укор, потому что где же найти такого отца, который был бы ее достоин. Но что мне еще вдвое и втрое тяжелее переносить, так это то, что вслед за ним налезают целые толпы всякого сброду и каждый норовит отнять у меня частицу птичкиной привязанности!