Повесть о двух городах

– Зачем же умирать, – молвил дядя, – о смерти говорить незачем.

– Я думаю, сэр, – продолжал племянник, – что, если бы из-за моих убеждений я очутился на краю могилы, вы не потрудились бы оттащить меня прочь.

Изящные черты жестокого и тонкого лица слегка вытянулись, впадины над ноздрями углубились, оно приняло зловещее выражение, однако же дядя легким и грациозным движением протестовал против предположения, хотя видно было, что это делается единственно из вежливости, а потому ничего успокоительного в этом не было.

– Я даже не знаю, сударь, – продолжал племянник, – не вы ли озаботились придать еще более подозрительный характер окружавшим меня обстоятельствам, которые и без того могли подать повод к подозрениям.

– О нет, как можно! – промолвил дядя игриво.

– Как бы то ни было, – сказал племянник, глядя на него с глубоким недоверием, – мне известно, что ваша дипломатия пустила бы в ход все средства помешать мне и притом не остановилась бы ни перед какими средствами.

– Друг мой, я предупредил вас об этом, – сказал дядя, и ноздри его начали мерно подергиваться, – потрудитесь припомнить: это самое я вам говорил уже давно.

– Я помню.

– Благодарю вас, – молвил маркиз как нельзя более любезно.

Голос его прозвучал как настоящая музыка.

– В сущности, сударь, – продолжал племянник, – я так полагаю, что, если я до сих пор не попал во французскую тюрьму, виной в этом мое счастье, а также и ваше несчастье.

– Я не совсем понял вашу мысль, – произнес дядя, прихлебывая свой кофе маленькими глотками. – Смею ли просить вас объясниться обстоятельнее?

– Я думаю, что, если бы вы не были в немилости при дворе и если бы это обстоятельство уже много лет кряду не омрачало вашей жизни, вы бы непременно выхлопотали высочайшее повеление сослать меня в какую-нибудь крепость на неопределенное время.

– Это возможно, – ответил дядя с полным спокойствием. – Ради поддержания фамильной чести я бы действительно мог решиться причинить вам некоторое неудобство. Уж не взыщите!

– Я вижу, что, к счастью для меня, на вчерашнем приеме при дворе вас, по обыкновению, приняли холодно, – заметил племянник.

– Я не сказал бы, что это «к счастью», друг мой, – отвечал дядя с утонченной вежливостью, – едва ли это выражение применимо в настоящем случае. Уединение дало бы вам повод к размышлениям, а это, быть может, имело бы несравненно лучшее влияние на вашу судьбу, нежели ваши измышления на воле. Впрочем, нечего углубляться в этот вопрос. Я, как вы справедливо заметили, не в милости. Все эти маленькие способы исправления, эти мягкие пособия к упрочению могущества и чести знатных фамилий, эти мелкие любезности правительства, которые могли бы причинить вам некоторое беспокойство, нынче даруются не иначе как по протекции, да и то с большими проволочками. Многие их добиваются, а достаются они, сравнительно говоря, очень немногим. Прежде бывало не то. Франция изменилась к худшему. Наши предки еще не так давно имели право жизни и смерти над своими вассалами. Немало таких псов из этой самой комнаты было послано на виселицу. В соседней комнате – в моей спальне – был убит кинжалом один дерзкий простолюдин, который вздумал выказать какую-то щепетильность по отношению к своей дочери, его дочери… Да, мы лишились многих привилегий; новая философия вошла в моду, и поддерживать престиж нашего сословия становится все труднее. Нынче это может даже вовлечь в большие затруднения. Я не говорю, что вовлечет, но может вовлечь. Да, все это плохо, очень плохо.

Маркиз захватил крошечную щепотку табаку из своей табакерки и покачал головой со всевозможным изяществом, выражая свое неудовольство страной, все-таки служившей обиталищем ему самому, следовательно, не совсем еще потерянной.

– Мы так хорошо поддерживали свой престиж как в старое время, так и в нынешнее, – угрюмо проговорил племянник, – что наше имя стало чуть ли не самым ненавистным из всех существующих во Франции.

– Будем надеяться, что так! – молвил дядя. – Ненависть к высшим есть невольный знак благоволения со стороны низших.

– Во всем здешнем краю, – продолжал племянник прежним тоном, – я не встретил ни одного лица, которое взглянуло бы на меня с уважением! Все смотрят исподлобья – видимо, ощущают только страх и свое личное унижение.

– Это доказывает только величие нашего рода, – заметил маркиз, – а также изобличает способы, которыми наша фамилия поддерживала свое величие. Лестное доказательство!

С этими словами маркиз деликатно захватил пальцами новую крохотную понюшку и переложил ногу на ногу.

Но когда племянник, облокотившись на стол, печально и задумчиво заслонил глаза рукой, тонкое лицо дяди стало искоса на него поглядывать с таким сосредоточенным выражением подозрительности и отвращения, которое было совсем несовместно с его личиной благовоспитанного равнодушия.