Повести о Ломоносове (сборник)

Ломоносов тут же пересилил себя, встал. Глаза его загорелись, лицо стало гневным.

– Сия баталия науки против суеверия еще не кончилась! Ныне государство нужду более в ученых, чем в попах, имеет…

В кабинете долго сидел задумавшись. Все, что наболело на сердце, просилось на бумагу. Он взял перо, и строки уже сами полились одна за другой:

О страх! о ужас! гром! ты дернул за штаны,Которы подо ртом висят у сатаны.Ты видишь, он за то свирепствует и злится,Дырявый красный нос – халдейска* пещь дымится,Огнем и жупелом* наполнены усы.О, как бы хорошо коптить в них колбасы!

Яростному, язвительному началу сатиры соответствовало не менее насмешливое описание ада, которым грозят синодские заправилы, похожие на козлов.

Через несколько дней сатира во множестве списков разошлась по столице.

Никогда еще не было такого поношения Синоду. Оставалось одно: обратиться с всеподданнейшим докладом к императрице с просьбой «означенного Ломоносова, каковой клеветникам православной веры к бесстрашному кощунству явный повод подает, отослать в Синод для исправления» в надежде, что удастся его отправить на Соловки.

Но императрица молчала.

А в это время в Санкт-Петербурге по рукам стала ходить третья сатира, в которой высмеивалась вся история с вызовом Ломоносова в Синод.

Не Пари́сов* суд с богами,Не гигантов брань пою,Бороде над бородамиЧесть за суд я воздаю…Только речи окончалаБорода пред бородой,Издалека подступалаТут другая чередойИ с сердцов почти дрожала,Издалека заворчалаСквозь широкие усы,Что ей придало красы:– Я похвастаться дерзаю,О судья наш, пред тобой:Тридцать лет уж покрываюБрюхо толстое собой,Много я слыхала злого,Но ругательства такогоНе слыхала я нигде,Что нет нужды в бороде. –После той кричит сквозь слезыБорода вся в сединах,Что насилу из трапезыПоднялась на костылях:– Сколько лет меня все чтили,Все меня всегда хвалили,А теперь живу в стыде.Сносно ль старой бороде! –Борода над бородами,С плачем к стаду обратясь,Осенила всех крестамиИ кричала, рассердись:– Становитесь все рядами,Вейтесь, бороды, кнутами,Бейте ими сатану;Сам его я прокляну! –Ус с усом там в плеть свивался,Борода с брадою в кнут;Тамо сеть из них готовят,Брадоборца чем изловят,Злобно потащат на судИ усами засекут…

Сеченов попытался от имени всех членов Синода через пользовавшегося благоволением Елизаветы Петровны архиепископа Сильвестра Кулябко убедить ее, ссылаясь на 18-ю главу петровского Артикула воинского, предать Ломоносова суду за поношение православной веры.

В докладе Синода Елизавете Петровне Ломоносов обвинялся в «хулении таинства святого крещения» и в том, что «оный пашквилянт крайне скверные и совести и честности христианской противные ругательства генерально на всех персон, как прежде имевших, так и ныне имеющих бороды, написал и, не удовольствуясь тем, еще опосля того, вскоре таковой же, другой пашквиль в народ издал, в коем, между многими уже явными духовному чину ругательствы, безразумных козлят далеко почтейнейшими, нежели попов, ставит»…

И даже Синод просил императрицу: «Высочайшим своим указом таковые соблазнительные ругательные пашквили истребить и публично жечь и впредь то чинить запретить, и означенного Ломоносова для надлежащего в том увещевания и исправления в Синод отослать».

Елизавета Петровна была религиозна, суеверна и не очень грамотна, но, обладая от природы острым умом, понимала дух времени. И поэтому, усердно соблюдая посты и жертвуя большие суммы на монастыри, она в то же время щедро одаривала безбожника Вольтера, политическое значение которого в Европе правильно оценивала.

Академик Якоб Штеллин писал, что Вольтеру «посылали от имени Ее Величества императрицы подарки великой цены, полное собрание или коллекцию русских золотых медалей, изрядный запас драгоценных мехов, отборных соболей, черных и голубых лисиц, которые одни только даже в России оценивались в несколько тысяч рублей».