Повести разных лет

Базиль мог теперь размышлять на свободе. Мысли его не были тревожными. Последние слова Шихина — о знакомстве с Павлом Сергеевичем — открыли Базилю все. Особенности поведения и всезнайство Шихина разъяснялись. Павел Сергеевич, наверно, предчувствовал, что Базиль заинтересуется и увлечется постройкой Исаакиевского собора, но почему-либо не хочет, чтобы Базиль оставался служить там, и потому просил Шихина сделать то-то и то-то. Отсюда можно заключить, что он вскорости снова отправит Базиля в Париж доучиваться.

А зачем он вызвал его в Россию? Почему не объяснил все в письме? Готовит сюрприз? Какой? Базиль догадывается, но не смеет верить. Впрочем, что может быть еще другое?

У Базиля радостно замирает сердце и возникает такое ощущение в голове и в груди, как будто их бричка несется во весь опор. На самом деле лошади еле плетутся, ямщик дремлет, а Базиль взволнован мыслью, что скоро он в самом деле получит право называться господином Челищевым!..

Закрадывается сомнение: имеет ли он право мечтать об этом? Но радостная уверенность побеждает: «Да я-то ведь не лакей, не ямщик, как этот парень, это ему непростительно предполагать, что барин готовит ему такой презент. А я молодой архитектор, с чрезвычайно значительными художественными способностями, как пишут вот в этих письмах мои парижские профессора. В то же время Павел Сергеевич не грубый какой-нибудь офицер, который колотит своих денщиков чубуком по башке и пинает их сапогами. Павел Сергеевич — прирожденный меценат, таких благородных людей мало. Да и какой уж я крепостной?.. Я сирота, воспитанный в его доме. Ну что я? Точно еще убеждаю себя… Ведь он сам мне сказал, сам намекнул, когда отправлял в Париж. А я-то еще смел сомневаться по приезде и раньше. Думал: зачем он меня только вызвал? Тревожился! Экое недоверие! Дудки! С заботами теперь кончено».

Успокоясь, Базиль заснул, пригретый самой природой. Впрочем, последняя его сознательная мысль была недоуменна:

«С какой стати Павел Сергеевич попал на ярмарку в Псков? Никогда он не ездил по ярмаркам, с купцами не знался…»

Мысль эту Базиль благополучно заспал.

Пробудившись, Базиль читал, смотрел на поля вокруг, зеленеющие льном, и так холодно отвечал ямщику, когда тот пытался завязать разговор, что самому было неловко. Зато удалось добиться, что ямщик счел наконец давешнее его признание за барскую шутку и прекратил беседу с неровней. Так прошел день.

Покормив лошадей и поужинав на постоялом дворе, снова тронулись в путь и к утру были в Пскове.

Был ранний час, но солнце уже пригревало, и разморенный Базиль, желая побороть сон, пошел прогуляться по городу. Он любил этот старый город. Каменная архитектура кремля и пестрое разнообразие деревянных улиц своим исконным противоречием умиляли его еще в отрочестве.

Все здесь было ему знакомо. Вот он выйдет сейчас на базарную площадь. Как не похожа она на Сенатскую в Петербурге! Но лучше не вспоминать… там колонну сейчас тянут канатами… восемь тысяч пудов… Не надо пока о том вспоминать, все придет в свое время.

Поблизости расположен дом старой тетки Павла Сергеевича, в нем они жили, когда приезжали в Псков. Пойти посмотреть? Зачем? Тетка уже умерла, дом отошел к другим наследникам, с которыми Павел Сергеевич в ссоре.

Базиль почувствовал, приехав в Псков, что ему очень хочется поскорее увидеть Павла Сергеевича. И не для того, чтобы высказать обязательные слова благодарности, нет, просто соскучился. Привязан сильнее, чем ожидал. Подумать, четыре года не виделись. За это время стал взрослым…

Образ Павла Сергеевича живо вставал перед его глазами: сухощавый и стройный, изящно одетый, вечно молодое лицо, мягкий голос; он говорил всегда об искусстве, об антиквариях, о восемнадцатом веке. Как приятно будет с ним поделиться своими мыслями о Леду…

Базиль вышел на площадь.

Возы, лошади, мужики, пыль, конский навоз, отрепья пакли, соломы и сена, колесный скрип, людской гам, лошадиное ржанье, запах пота, навоза и дегтя — поразили сразу все его чувства. Это была та Россия, какую он помнит с детства и без какой, по правде сказать, он не скучал за границей. Он никогда и не думал о ней: одно лишь искусство занимало все его помыслы. Так и сейчас: эта площадь не умилила его, как умилил древний кремль три минуты назад, и он почти пожалел, что вздумал сюда прийти.

Но было уже поздно. Возы стиснули его со всех сторон. Кипы льна и пеньки навалились на него своими мохнатыми боками. Он едва мог пробираться среди возов, даже людей не было видно: возы, возы… Базиль заблудился, как в лесу.

Увидев какой-то просвет, он с надеждой ринулся к нему и по узкой прогалине выбрался на поляну. Он облегченно вздохнул и осмотрелся вокруг.

На середине поляны стояли два человека и мирно беседовали. В руках у них были зажаты большие очески льна.

Один из собеседников был незнаком Базилю — какой-то купец, другой был Павел Сергеевич Челищев.

Глава восьмая

За последние дни Базиль слишком часто оказывался жертвой всякого рода неожиданностей и случайностей, но все потом разъяснялось, и ему становилось понятно, что иначе не могло быть.