Повседневная жизнь Дюма и его героев

— Вы не обещали, например, — настаивал король, — что-нибудь вроде того, чтобы хранить в тайне ее местопребывание?

— Нет, сир, я не обещал ничего подобного.

— Тогда я поставлю вам одно условие, сударь.

— Сир, я раб Вашего Величества.

— Вы отдадите письмо герцогине Монпансье и, отдав письмо, тотчас же приедете ко мне в Венсен, где я буду сегодня вечером.

— Слушаю, сир.

— И там вы дадите мне точный отчет о том, где вы нашли герцогиню» (Ч. И, VII).

Д’Эпернону же король объясняет: «Вы не разбираетесь в людях, герцог, или, по крайней мере, в некоторых людях. Он честен в отношении Майена и будет честен в отношении меня» (Там же).

Д’Эпернон, которому передача письма Майена могла придать веса в глазах короля, разочарован, но соглашается с монархом. Таким образом, мы присутствовали при событии, отражающем постоянно повторяющееся в романах Дюма (да и в жизни) противостояние: законы чести наталкиваются на дворцовую интригу. В этой сцене интриганы проиграли, но так случается не всегда.

В исторических романах Дюма интрига часто играет роль завязки сюжета, но нельзя не отметить, что интриги разных романов качественно различаются.

Вот заговор Гизов («Графиня де Монсоро», «Сорок пять»). Это, наверное, последний отголосок тех битв крупных феодалов против центральной королевской власти, которые мы видели в «Изабелле Баварской». Гизы почти равны королю по знатности. Они — владетельные сеньоры Лотарингского дома и, наряду с владетельными герцогами Савойскими и Клевскими, имеют ряд привилегий, возвышающих их над другими дворянами. Конечно, Гизы — младшая ветвь Лотарингского дома (кстати, супруга Генриха III Луиза Лотарингская происходила из средней ветви того же дома — Водемонов). Но Гизы энергичны, властны, честолюбивы. Быть подчиненными, пусть даже королю, они не желают. К тому же у короля нет детей: династия вот-вот прервется. Есть, правда, младший брат Генриха III, герцог Анжуйский, но его ведь можно и устранить. А для доказательства своих прав на престол можно сфабриковать фальшивую генеалогию, возводящую род Гизов к Карлу Великому. Тогда и герцог Анжуйский не помеха: у Гизов становится больше прав на престол, чем у Валуа. Только вот время уже не то. Королевская власть, пусть расшатываемая распрями, не так беспомощна, как при Карле VI. К тому же Гизы — не лучшее будущее для Франции: за их спиной стоят интересы Испании. А Провидение не может допустить гибели и унижения страны во имя чьих-то родовых интересов.

Итак, Гизы начинают свою интригу как равные королю, по старой памяти надеясь на свои привилегии, и терпят поражение.

А вот интрига Кольбера против Фуке («Виконт де Бражелон») — это интрига нарождающегося нового против отмирающего старого. Людовику XIV предстоит наладить новый тип отношений между монархом и подданными. Восходящее солнце не терпит равных себе светил, а суперинтендант Фуке слишком силен и независим. Он, по описанию Дюма, да и по свидетельствам современников, человек чести и многим, в том числе д’Артаньяну, симпатичен. Он поддерживает короля, но своей поддержкой ограничивает его старыми нормами, и куда менее симпатичный Кольбер одерживает верх…

Интриги при дворе Людовика XV в романе «Жозеф Бальзамо» характерны для погрязшего в роскоши и удовольствиях двора. Здесь каждый интригует в свою пользу, и это постепенно расшатывает устои монархии. Сами придворные интриганы оказываются марионетками в руках Бальзамо-Калиостро, который умело ведет их к краху.

Интриги времен Реставрации, правления Орлеанской династии и Второй империи носят оттенок буржуазного прагматизма. Законы чести заменены законами товарно-денежных отношений. Теперь законов чести придерживаются далеко не все дворяне, так ведь и среди дворян слишком много «новых», таких, например, как новоиспеченный барон Данглар, которому Монте-Кристо с насмешкой говорит:

«— Ваши слуги называют вас «ваша милость»; для журналистов вы — милостивый государь, а для ваших избирателей — гражданин. Эти оттенки очень в ходу при конституционном строе» («Граф Монте-Кристо». Ч. Ill, VIII).

Интриги этого времени слишком откровенны и бессовестны, особенно если дело касается политики. Так, г-н Сарранти, приехавший в Париж для организации переворота в пользу сына Бонапарта, попадает под суд не за бонапартизм, а за убийство и ограбление, совершенные другим человеком («Сальватор»), Сарранти открыто говорит на процессе о своих политических взглядах, но судьи его не слышат и в протоколы его речь не заносится. Сарранти, человек чести, предпочитает идти на казнь, нежели просить помилования: невиновного нельзя помиловать, его можно только признать невиновным! Неподкупного героя спасает только самоотверженность сына, но об этом чуть позже.

Аналогично меняются со временем и фавориты королей. Если мы сравним хотя бы миньонов Генриха III («Графиня де Монсоро») и семейство Дюбарри («Жозеф Бальзамо»), то различие сразу бросится в глаза.