Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Этикет

Девочкам «в коротеньких платьицах и кружевных панталонцах», еще не вступившим в «пору своего расцвета», разрешалось писать письма молодым людям (друзьям семьи или родственникам). Т. А. Кузминская вспоминает: «Я сочувствовала Сониным слезам, мне было жаль ее, и я сказала ей, что буду переписываться с Поливановым, и она будет все знать о нем. Старшим же сестрам переписка с "молодым человеком" была запрещена»^{79}.

«К новому, 1835 году правительство вознамерилось учредить городскую почту, — свидетельствует Е. А. Ладыженская. — У нас старшими гостями и хозяевами подчас выражались порицания этой мере: чего доброго! с такими нововведениями к молодым девушкам и женщинам полетят любовные признания, посыплются безыменные пасквили на целые семейства!.. То ли дело заведенный порядок! Войдет в переднюю огромный ливрейный лакей с маленькою записочкой в руках, возгласит четырем-пяти своим собратиям: "От Ольги Николаевны, ответа не нужно", или: "От Глафиры Сергеевны, просят ответа" — и один из заслуженных домочадцев несет писульку к барыне, докладывает ей от кого, часто — и об чем, как будто сам умеет читать, даже по-французски. Не лучше ли так? Не нравственнее ли? Вся жизнь барыни и барышень на ладони всякого лакея; каждый из них может присягнуть, что ни за одной из них ни малейшей шероховатой переписки не водится, а почтальон что? Какое ему дело? Отдал, получил плату — и был таков!

Тревожное раздумье более всего озабочивало тетеньку: это нововведение казалось ей первым насильственным вторжением внешнего мира в свято охраняемый быт семейный»^{80}.

«Почтовое сообщение было в то время один или два раза в неделю, — рассказывает М. Паткуль, — но с первою же почтою, после моего отъезда, я получила от жениха, на французском языке, церемонное письмо с заглавием Mademoiselle, но иначе и быть не могло.

Отвечать на письма его мне не было разрешено. Быв уверена, что он навещает дядю и тетю, я поручила последней передать ему, что письма его получены мною, но чтобы ответа на них он не ждал, так как мне не позволено переписываться с ним, пока мы не будем объявлены женихом и невестой»^{81}.

Не получив отцовского благословения на брак, не могла писать писем и своему возлюбленному, кронпринцу Карлу Фридриху Александру, сыну короля Вюртембергского Вильгельма I, великая княжна Ольга Николаевна: «Наконец настал час разлуки, тем более жестокой, что мы не смели писать друг другу, не имея ответа из Петербурга»^{82}.

В то же время, как свидетельствует М. С. Николева, «по понятиям того времени вести переписку невесте с женихом» в дворянских семьях «не считалось строго приличным».

Пока девушку и молодого человека официально не объявили женихом и невестой, они не могли нигде показываться вместе. Историю своего сватовства рассказывает в записках А. Кочубей:

«При наступлении весны я получил от братьев письмо, которым они меня уведомляли, что дядя Виктор Павлович… намерен весною прибыть в Диканьку. Ввиду этого известия, я с братом Василием Васильевичем собрался ехать в Диканьку, чтобы посетить нашего почтенного дядю Виктора Павловича Кочубея. Вместе с дядей приехала в Диканьку племянница графини Кочубей, княжна Софья Николаевна Вяземская. За несколько лет перед тем Софья Николаевна имела несчастие лишиться матери… Короче сказать, княжна мне очень нравилась, и у меня родилась мысль искать ее руки…

Собравшись с духом, я объяснился с княжною, и надо сказать, что это было престранное объяснение. Софья Николаевна была изумлена, но, однако ж, дала согласие. Мы в радости сейчас же побежали к тетушке объявить ей о нашей взаимной любви. Но тут нашему счастию случилась новая преграда: тетушка объявила решительно, что она очень рада этому союзу, но что княжна имеет отца и без его согласия она ничего не может сделать. Поэтому она советовала мне сейчас же написать письмо к князю Вяземскому, а между тем настаивала, чтобы я немедленно уехал из Диканьки. С смущенным сердцем я возвратился в Ярославец вместе с братом Василием Васильевичем, в нетерпении ожидая ответа от князя Вяземского»^{83}.

«Кодекс светских приличий» позволял жениху ежедневно бывать в доме невесты. «Девица Чернова действительно была красоты необыкновенной. Через несколько недель знакомства Новосильцов сделал ей предложение и, получив согласие родителей ее на брак, уговорил мать переехать в Петербург, где, поселившись в одном доме с ними, бывал у них ежедневно и, как жених, даже выезжал в своем экипаже вдвоем с невестой»^{84}.

Поведение девушки-невесты находилось под пристальным вниманием света. 21 ноября 1836 года Дантес писал своей невесте Екатерине Николаевне Гончаровой: «Еще новость: вчера вечером нашли, что наша манера общения друг с другом ставит всех в неловкое положение и не подобает барышням. Я пишу вам об этом, поскольку надеюсь, что ваше воображение примется за работу и к завтрашнему дню вы найдете план поведения, который всех удовлетворит; я же нижайше заявляю, что ничего в этом не смыслю и, следовательно, более чем когда-либо намерен поступать по-своему»^{85}.