Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия

Это невыгодное мнение о пятнице имеет религиозное начало: в пятницу Христос был распят; солнце померкло в тот день; из этого заключили, что пятница несчастный день, которого должно опасаться. Древние также имели свои счастливые и несчастные дни, свои fastiи nefasti. Браки, совершавшиеся в мае месяце, считались несчастливыми. 24 февраля високосных годов также находилось в числе несчастных дней. Гесиод подробно говорит о счастливых и несчастливых днях. Наши несчастия так многочисленны, причины их так загадочны, что нет ничего удивительного, что ум человеческий заблуждается, стараясь проникнуть в их тайны.

Я хотел поверить на опыте, точно ли пятница несчастнее других дней, и для того нарочно просмотрел самые верные хронологические таблицы: исследования эти удостоверили меня, что нет ни одного дня счастливее другого ^{11}.

Приложение

« Хорошо, что я выше предрассудков и не верю предчувствиям; никакие приметы не заставят меня раскаиваться в данном слове» ^{1}

Предрассудки, или Что встарь, то и ныне

Вхожу к одному моему приятелю и застаю его в сильном волнении духа. Он прохаживался большими шагами по комнате, потирал руки, внезапно останавливался, делал странные телодвижения и был, как говорится, вне себя. «Что с тобою сделалось?» — спросил я с беспокойством. Он молчал. «Скажи, ради Бога, что такое случилось?» — «Я готов завтра же бросить все и бежать!» — сказал он. — «Куда?» — «Все равно, хоть в Киргизскую степь». — «От кого же бежать?» — «От людей». — «Ты сердишься на людей, — сказал я, — это, брат, старое. Вспомни, что ты сам принадлежишь к роду словесных тварей — и что если б даже вздумал скрыться в пещере, то и тогда останешься сам с собою — а на первый случай и этого довольно. Сердиться на людей за их пороки есть то же, что желать, чтобы лед не был холоден, а огонь жарок. Законы природы не изменяются по нашим прихотям. Страдай, терпи, наслаждайся и заставляй других терпеть…» — «Полно, полно! — вскричал приятель. — Философия твоя совсем не кстати; я вовсе не намерен требовать от людей невозможного — но хочу непременно, чтоб они были людьми, а не попугаями, чтобы не употребляли во зло благородного названия образованности, и, окружая себя всеми произведениями человеческого гения, сего, так сказать, отпечатка бессмертия души — не были столь же дики и суеверны в великолепных городах, как гренландец или эскимос в своей снежной хижине. Одним словом, я хочу не картин, не декораций просвещения, но благодетельных его плодов; не блеску, но теплоты и благотворного света, который бы руководил людьми на поприще жизни и прогнал мрак невежества». — «Ты многого желаешь, любезный друг, сказал я; в самом просвещенном государстве ты найдешь темные места, точно так же, как в самой лучшей картине». — «Я должен короче объясниться с тобою, — отвечал приятель, — повторяю, что не требую невозможного, но хочу, чтобы высшее сословие, называющееся и называемое образованным, которого каждый член готов стреляться с вами, если его не назовете просвещенным и образованным, чтобы высшее сословие, говорю я, истребило в недрах своих предрассудки и суеверия, остатки варварства, в которые не должна даже верить ныне порядочная нянюшка». — «Согласен, — сказал я, — но неужели между просвещенными людьми находятся предрассудки, это порождение невежества?» — «Садись и слушай, — возразил приятель, — я расскажу тебе сегодняшнее мое приключение, и ты подумаешь, что мы живем еще во времена Крестовых походов!