Повседневная жизнь японцев. Взгляд за ширму

Хороши порой осенней пурпурные склоны,где сквозь дымку на закатепроступают клены.Радуга мостом прозрачнымтянется за горы,и спешит к мосту добратьсямолодая дзёро.Поздние побеги рисаполегли под градом.Сотрясают ураганымыс Касивадзаки…Долго ль тешиться сравненьемцветов запоздалых?Долго ли с Восточным краемсравнивать столицу?Я в скитаньях бесконечныхдо смерти устала.Ах, куда бы мне прибиться,где остановиться?Та, что украшеньем Тикастолько лет считалась,ныне странствует по светуперекати-полем,позабыта, одинока —как судьба жестока!Вот бреду неверным шагомк придорожной чайной.«Эй, ворота отворите,странницу впустите!На минутку подойдите,в оконце взгляните!..»Прибежал на зов хозяин,халат поправляет.Видит, что явилась дзёро —сразу уговоры…С ним ли на ночлег остаться,с жизнью ли расстаться?Может, лучше заколоться,чем ему отдаться?Ах, не знаю, то ль заплакать,то ли рассмеяться…

Перелом

В середине XIX века Япония, прежде строго-настрого закрытая для иностранцев, наконец-то распахнула свои двери для европейско-американской цивилизации. Вряд ли японская сексуальная культура испытывала до этого столь же серьезные потрясения. Знакомство японцев с европейским сексом стало для них тяжелым ударом, обернулось психологическим кризисом, продолжающимся по сей день. Для европейцев же одной из тщательно замалчиваемых, но оттого не менее значительных черт образа Японии стала «женская Япония» с ее гейшами, «временными женами» и, конечно, с Ёсиварой. Как ни парадоксально, но разлагающейся, умирающей, чтобы возродиться в новом качестве, Ёсиварой.

Свой конец японская столица секса встретила не в одиночестве. В одном только Токио (такое название получил Эдо после 1868 года) помимо Ёсивары, как говорится, во все лопатки трудились еще несколько «веселых кварталов»: Синагава, Синдзюку и др. В районе Фукагава по-прежнему процветали лодочные домики «фунаядо», проститутки из которых в подражание мужчинам-артистам кабуки и для привлечения самураев-бисексуалов носили широкоплечие накидки хаори. Однако с развитием нового, капиталистического стиля жизни кварталам увеселений пришлось потесниться, уступая место более насущным потребностям с энтузиазмом взявшейся за новую жизнь Японии. В страну, прежде всего в Токио, начали приезжать иностранцы. Сперва немного, со страхом и любопытством, а со временем — широким потоком специалистов различных областей науки, техники, образования, военного дела. Те из них, кто уже слышал что-то о Японии, не могли не знать о загадочной Ёсиваре. Слухи эти облекались в таинственную и романтическую форму — под стать сочинениям придворных дам X века, но в дополнение к таким письменным «свидетельствам», как «Мадам Хризантема» или «Мадам Слива» популярных авторов типа Пьера Лоти, существовали устные рассказы моряков, столкнувшихся с непонятным отношением к любви со стороны портовых девушек Йокогамы и Нагасаки, и совсем уж загадочные и будоражащие воображения повествования первых «хэнна гайдзинов» — «странных иностранцев» вроде Лафкадио Хёрна, осевших в Японии и много знавших о Ёсиваре. К концу XIX века в Европе уже рассказали бывшим соотечественникам об особом взгляде японцев на мир, о дзэн-буддизме, бусидо и различных «джитсу»[58] — искусствах, в которых японцы оказались непревзойденными и загадочными мастерами. Странное отношение к сексу, в котором иностранцы сразу отметили особый японский подход — строгую регламентацию отношений, наличие непостижимой для них внутренней иерархии куртизанок и соответственно гостей, специфический даже для японцев язык кварталов, устоявшиеся приемы любовных игр, включая и описание пресловутых сорока восьми поз, виртуозное владение своим мастерством японских профессионалок — подсознательно относило японский интим к разряду многочисленных и непонятных японских искусств. Сто лет спустя это умело обыграл в своем романе «Алмазная колесница» Борис Акунин, написавший о «женском искусстве» — «дзё-дзюцу», — которое вполне имело право на существование, но которого на самом деле не было.