Повседневная жизнь Москвы на рубеже XIX—XX веков

Перед государственной машиной и жандармерией люди были бессильны. Нет ничего удивительного в том, что при таком положении либеральная часть русского общества враждебно относилась к Корпусу жандармов, называя это учреждение «опричниной». Доказывать свою невиновность перед полицейскими, не говоря уже о жандармах, было нелегко. В качестве примера можно привести такой случай. Суд признал Кудрявцева виновным в оскорблении действием полицмейстера Фиалковского. Кудрявцев клялся всеми святыми, что и пальцем его не трогал. Своё решение о виновности Кудрявцева суд мотивировал тем, что «если даже у Кудрявцева не было намерения ударить Фиалковского, то уже одна жестикуляция в разговоре с полицией составляет для последней оскорбление действием». Таким образом, можно сделать вывод о том, что, когда не хватало законов, суд, в угоду жандармам и полиции, их выдумывал сам.

Потребность государства в защите от происков врагов заставляла его не жалеть средств на политическую полицию, однако и выглядеть полицейским государством в глазах Европы хозяевам его тоже не очень-то хотелось, и они время от времени эти «органы» реформировали. После одного из таких преобразований московский генерал-губернатор получил анонимное письмо, в котором сообщалось о том, что упразднение в 1880 году Корпуса жандармов, а также Третьего отделения и присоединение их к МВД «удручающим образом подействовало на всех офицеров Корпуса жандармов, они очутились сразу в каком-то неопределённом положении и со дня на день ожидали, что их или совершенно упразднят, или же подчинят губернаторам… Печальные последствия упразднения должности шефа жандармов, — писал неизвестный автор послания, — не замедлили проявить себя чудовищным преступлением 1 марта 1881 года [79]». Далее автор анонимного письма напоминал генерал-губернатору о некоторых событиях, пагубным образом отразившихся на престиже полиции и жандармерии. Он, в частности, писал: «Директор Департамента полиции Дурново под видом секретной агентши имел у себя содержанку Доливо-Добровольскую, которой платил в год из казённых денег десятки тысяч рублей. Заподозрив свою содержанку в измене и в любовной переписке с испанским послом, Дурново в феврале 1893 года приказал агентам, находящимся в распоряжении Департамента полиции, из письменного стола квартиры названного посла выкрасть письма своей возлюбленной, которые ей и были предъявлены в удостоверение её неверности, а она сообщила об этом послу Последний не замедлил заявить о похищенных у него письмах по приказанию Дурново русскому министру иностранных дел. В результате получился крупный скандал. Перед послом пришлось извиняться и просить его не придавать этому делу официального характера».

Аноним в своём «послании» допустил неточность. Участником этих событий был не испанский посол, а бразильский дипломат. Следует также заметить, что речь в «послании» шла не об Иване Николаевиче Дурново — министре внутренних дел, а о его брате Петре Николаевиче.

Когда вся эта история стала известна Александру III, то последовала такая высочайшая резолюция: «Убрать эту свинью в 24 часа». И. Н. Дурново с большим трудом удалось уговорить императора отправить брата в почётную отставку, назначив его сенатором.

Но это ещё не всё. Далее аноним живописал о поборах, взятках и разврате, царивших в руководстве столь серьёзного учреждения. Однако никаких мер по этому письму принято не было — в Департаменте полиции можно было не реагировать на анонимные заявления. Не среагировал на это заявление и генерал-губернатор.

Верить каждому встречному, а тем более анонимщику, конечно, трудно, но если даже часть того, что он писал, правда, то жандармерия не была тем учреждением, которое кому-нибудь можно было поставить в пример. Это и не удивительно. Мораль многих руководящих работников, а работников силовых ведомств тем более, была невысока. Министр внутренних дел Макаров по поводу расстрела рабочих на Ленских приисках заявил: «Так было и так будет». Приказ генерала Трепова при пресечении беспорядков «холостых залпов не давать, патронов не жалеть» прославился на всю страну. Сам закон позволял войскам стрелять в толпу людей «за оскорбление словами». В законе говорилось также о том, что для предупреждения неповинующейся толпы ни стрельба вверх, ни стрельба холостыми патронами «не должна быть допускаема». Объяснялось это тем, что при стрельбе вверх можно кого-нибудь убить, а стреляя холостыми, войска ослабляют «устрашающую составляющую». Раздача солдатам холостых патронов не допускалась ещё и потому, что в случае опасности перезарядка оружия с холостых на боевые патроны займёт время, в которое на них могут напасть восставшие и обезоружить. Всё это, может быть, и правильно. Плохо только, что, убивая соотечественников, солдат имеет лишь одно оправдание: «я исполнял приказ», но на душе у него от этого не легче. Однажды, правда, полиция сочла свои действия излишними. Это было в 1905 году при подавлении уличных беспорядков в Одессе, когда были использованы дальнобойные орудия.