Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1930–1940-е годы

В Литературном институте студенты Беленков, Штейн, Привалов, Рошаева, Шелли Сорокко и Сикорский провозгласили создание нового литературного течения, названного ими «Необарокко». Беленков и его единомышленники утверждали, что сегодня в советской литературе застой. Война должна положить ему конец. Подражатели классики, типа Симонова, должны уступить место новым силам в литературе. Настоящая литература должна перестать ориентироваться на обывателя, она должна ориентироваться на высококультурного и образованного читателя. Новая литература должна стать, как утверждали Беленков и его друзья, по отношению к современной литературе высшей литературой, как по отношению к арифметике высшая математика. «Круг читателей высшей литературы пока еще очень мал, все они могут уместиться на одном диване, но со временем их станет больше», – уверяли они.

Основатели «Необарокко», конечно, преувеличивали. Стихи Шелли Сорокко и Сикорского вполне доступны заурядному читателю.

В стихотворении Сорокко «Тебе» отразились приметы того времени с его очередями, бедностью и пр. Вот оно:

В этот час так горд и независимМир спокойных радостей и снов.Не пиши мне слишком теплых писем,Не дари мне слишком нежных слов!Все равно какой-нибудь невеждаЗакричит, обиду затая,Если нежность, радость и надеждуПолучу без очереди я.Все равно зимою или летомРвется крик из рубок и кают:«Нам дают по карточкам котлеты,Отчего нам счастья не дают?!»Подожди, пройдет еще немножко,Догорят последние дрова…Будут нам по норме, как картошку,Отпускать горячие слова.Встанут все: младенцы и седыеИ толпа неистова и злаБудет жечь и грабить кладовыеВ магазинах счастья и тепла.Я пойду и стану рядом с неюУ закрытых окон и дверей.Разве мне морковь теперь нужнее,Чем немножко нежности твоей.Ну, достану нежности немножко,Все равно не радостно ничуть.Получу по карточкам картошкуИ по норме чувства получу.Я его использовать не стану,Все равно не хватит нормы мне,Но любовь я все-таки достану,Даже по коммерческой цене!

Неистовая злая толпа, рвущаяся к магазинному прилавку ради того, чтобы что-то схватить, захватить, получить, стала литературным образом и символом того времени.

А вот стихотворение «Страстное желание». В нем другая крайность.

Мне сегодня хочется напиться,До конца напиться, допьяна!Все забыть – обязанности, лица,Горести, тревоги, имена.Делать все, что можно делать пьяной,Разбросать тетрадки по столу,Поругаться, даже побуянитьИ поплакать где-нибудь в углу.Перебить посуду и игрушки,Не раздевшись влезть в свою кровать,И, зарывшись в теплые подушки,Спать неделю, месяц, долго спать.На неделю разучиться думать,Разойтись с тревогой и тоской,И тогда, быть может, из угрюмойСтану я веселой и живой.И не знаю, что во сне приснится,Что же будет? Осень иль весна?Все равно мне хочется напиться,До конца напиться, допьяна.

Думаю, что морально-идеологическое состояние поэта, изображенное в этом стихотворении, было понятно и близко многим простым советским людям.

Они устали, замучились и ни о чем так не мечтали, как о долгом, беспробудном сне. Но идеологам само появление каких-то идейных групп показалось недопустимым. О каких там еще «напиться», «обмочиться» может идти речь, когда ВКП(б) призывает перед каждым праздником работников литературы, искусства, кинематографии создавать высокоидейные художественные произведения, достойные великого советского народа?!