Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1930-1940-е годы

Как-то на работе, во время обеденного перерыва, клепальщик артели «Мехремобувь» Сухачев, достав из стола соль, сказал: «Хорошо бы этой солью засыпать глаза Ворошилову». В другой раз, услышав по радио о том, что наши войска взяли какую-то деревню, раздраженно изрек: «Сегодня взяли, а завтра все обратно немцам отдадут». Товарищи по работе тогда промолчали. А Сухачев не унимался. В начале декабря 1942 года он произнес целую речь. «Разве можно победить, – говорил он, – первоклассную, хорошо вооруженную, опытную немецкую армию… А в нашу набрали каких-то сопляков, неопытных в военном деле… Вот у моей сестры в деревне остановились командиры Красной армии, – вспомнил он полученное от сестры письмо, – так срам один: пьянствовали, обжирались, а красноармейцы ихние голодные ходили, просили у крестьян что-нибудь покушать».

После таких слов кто-то из товарищей по работе «наклепал» на него, и Сухачева арестовали. Получил он за свое «выступление» десять лет.

Сухачеву еще повезло. Часть вторая статьи 58–10 Уголовного кодекса РСФСР (контрреволюционная агитация в военное время) предусматривала наказание в виде расстрела и только при смягчающих обстоятельствах – десять лет лишения свободы. Решение о неприменении смертной казни суд должен был чем-то мотивировать. Так что судьям, чтобы не казнить болтунов, приходилось иногда высасывать смягчающие обстоятельства из пальца. Это было время, когда написать «казнить» было гораздо легче, чем «помиловать».

Нетерпимость государства ко всяким враждебным высказываниям в свой адрес и в адрес своих руководителей натолкнула Виктора Гавриловича Трифонова на мысль использовать эту нетерпимость в свою пользу. Дело было в том, что Виктор Гаврилович в феврале 1943 года у себя дома, в квартире 4 дома 34 по 3-й Тверской-Ямской улице, убил своего родственника, Ушакова, ударив его по голове пятикилограммовой гирей. На следствии и в суде он объяснял содеянное тем, что Ушаков в его присутствии допустил антисоветские высказывания. Произнести эти высказывания Виктор Гаврилович боялся и ограничивался общими словами. Суд ему не поверил и, дав восемь лет, указал в приговоре на то, что Ушаков являлся членом ВКП(б), по отзывам знавших его людей, был человеком, преданным советской власти, антисоветских высказываний никогда не допускал, характеризовался «как человек спокойный, уравновешенный и незлобный». Не помогла Трифонову его идейная показная преданность.

А вообще дел по статье 58–10 УК РСФСР было немало. Поводом к аресту могли послужить не только сказанные спьяну или в сердцах слова, но даже вражеская листовка, одна из тех, которые сбрасывали немцы на Москву с самолетов.

Старые москвичи помнят закусочную-автомат на углу площади Дзержинского (Лубянская) и Малого Черкасского переулка. В этой самой закусочной 11 ноября 1941 года токарь-инвалид Гречишкин вздумал читать вслух фашистскую листовку, которую подобрал на улице. Его арестовали и дали десять лет.

Впрочем, тот же срок получил Скородумов, который листовку не читал, а хранил в кармане. Ее обнаружили у него при задержании на Тишинском рынке, где он торговал табаком.

Получили свои сроки и Ливенцов с Ануровым, призывающие громить евреев. А вот Александра Абрамовна Реш получила три года за то, что, находясь в Кировском райжилуправлении, ругала русских. Неизвестно, правда, за что: за то, что воюют против немцев, или за то, что плохо воюют.

Нездоровый интерес некоторых граждан к вражеским листовкам объясняется недостатком информации, а возможно, и юмором, на который наступающий враг был горазд (подробно на листовках и фашистском юморе мы остановимся в следующей главе). У нас в то время с юмором, как и с информацией, было плоховато. В первом военном номере «Крокодила», например, художники Кукрыниксы (Куприянов, Крылов и Соколов) изобразили бредущих по кровавому морю Гитлера и Николая II, которые тащили по трупам людей виселицы, а подпись под этой жуткой картиной гласила: «Братья по крови». Это было не смешно.

Военное положение, объявленное в столице, требовало бдительности. В жизнь города все больше и больше вторгалась секретность. Засекречивалось все: домовые книги и бухгалтерские отчеты, деловая переписка и приказы начальников, штатные расписания сотрудников и номера их телефонов.

Началась отчаянная борьба с болтунами. На улицах и в учреждениях появился знаменитый плакат Денисова и Ватолиной «Не болтай!», на котором было изображено лицо женщины в платочке, приставившей ко рту палец.

В Окнах ТАСС на улице Горького под карикатурами, изображающими болтунов и паникеров, помещались такие подписи: «Болтун – находка для шпиона. Вот типы разного фасона», «Язык длины необычайной. Может сболтнуть и военную тайну», «Вот два уха с обеих сторон. Влетает муха, вылетает слон», «Очки розовее розочек. Шпионов-волков принимает за козочек».

О бдительности поэты стали слагать стихи. Например, такие: