Повседневная жизнь советской коммуналки

В большой комнате как-то сбоку жили престарелые евреи – муж и жена. Они все выспрашивали “куда их” да “когда их”. В углу их комнаты был огромный камин, облицованный рельефными изразцами буро-коричневых тонов с двумя керамическими симметричными фигурками по сторонам. Жильцы гордились им, считали, что это очень древний камин, и никак не хотели верить, что он конца XIX века. Предметом их гордости была еще дверь, ведущая прежде в соседнюю комнату. Дверь была обрамлена деревянными резными полуколоннами и завершена барочным каршушем из того же темного мореного дерева. В коммунальной кухне этих квартир свод оказался подшивной. Он опирался на перегородки и долго нас путал. Так отделал свое жилье один из последних владельцев дома. А первые, то есть строители палат, пока оставались неизвестными, несмотря на изыскания в архивах наших искусствоведов…

Потомки последнего владельца дома № 3 Воскресенского жили на самом верху, со двора. Тихая, седая, маленькая старушка, с добрыми голубыми глазами, сидя со своим шумным обрюзгшим мужем, казалась юной и изящной, но рассказать о доме она почти ничего не сумела, хотя мы расспрашивали очень вежливо и тактично. Была ли тут дверь? Не было ли здесь за дорогими обоями окна? Обычным методом – методом зондажей – действовать мы пока не решались.

В одной из многочисленных квартирок сохранился узорный паркет из двух пород дерева – светлого и темного, того же времени, что и камин, и дверь. Множество перегородок, надстроек и внутренних лесенок не давали как следует обдумать первоначальный план палат и вычертить его, наконец. Получалось так, что в очень важных для исследования местах были или перекрытия, или панели, или туалеты и ванны плюс крайне сердитые хозяева. Нас кляли, не стесняясь.

И вот настал день, когда все завертелось, все пришло в движение, как по мановению страшной волшебной палочки: всем жильцам и этого дома выдали ордера на новое жительство и стали торопить с выездом».

Речь идет о расселении легендарных палат на пересечении улиц Пречистенки и Остоженки. И даже эту историческую недвижимость люди по большей части покидали с радостью. Что же говорить о тех, кто покидал простые, заурядные доходные дома.

Счастье действительно было безмерное. Из коммуналок уезжали все.

* * *

Опытный житель коммуналок Сергей Довлатов посвятил такому переезду рассказ «Дорога в новую квартиру»:

«В ясный солнечный полдень около кирпичного дома на улице Чкалова затормозил грузовой автомобиль. Шофер, оглядевшись, достал папиросы. К нему подбежала молодая женщина, заговорила быстро и виновато.

– Давайте в темпе, – прервал ее шофер.

– Буквально три минуты.

Женщина исчезла в подъезде. Невдалеке среди листвы темнел высокий памятник. У постамента хлопотали фиолетовые голуби.

Женщина вернулась, на этот раз – с чемоданом.

– Уже несут.

Впереди, обняв громадную, набитую слежавшейся землей кастрюлю, шел режиссер Малиновский. Лицо его слабо белело в зарослях фикуса.

Режиссер устал.

Два пролета он тащил эмалированную кастрюлю на вытянутых руках. Затем обнял, прижал ее к груди. Чуть позже – к животу. Наконец, утопая в листве, Малиновский изящно подумал: “Ну прямо Христос в Гефсиманском саду!”

Следом двое мужчин энергично тащили комод. Руководил майор Кузьменко, брюнет лет сорока в застиранной офицерской гимнастерке. Студент Гена Лосик прислушивался к его указаниям:

– Вывешивай! Я говорю – вывешивай! Теперь – на ход! Я говорю – на ход! Спокойно! М-мм, нога! Ага, торцом! Чуть-чуть левее! Боком! Стоп!..

Комод был шире лестничной площадки. Вынесли его чудом. Майор подмигнул Лосику и сказал:

– Принцип: “Не хочешь – заставим!”

Высказывался он немного загадочно. Шофер, не оборачиваясь, посмотрел в сияющее круглое зеркальце.

– Пока лежите так, – сказал он.

Мужчины, оставив груз на тротуаре, скрылись в подъезде. Высокая молодая женщина прощалась с дворничихой. Шофер читал газету. Малиновский, откинув левую руку, тащил чемодан. Лосику досталась связка картин, завернутых в осеннее пальто. Майор Кузьменко укрепил веревками ящик от радиолы, набитый посудой, захватил торшер с голубым абажуром и легко устремился вниз…

Малиновский нес кастрюлю с бурно разросшимся фикусом.

Среди вещей было немало удобных предметов: чемоданы, книги, внушительные по габаритам, но легкие тюки с бельем… Малиновский клял себя за то, что выбрал это гнусное чудовище, набитую землей эмалированную емкость.

Сначала режиссер брезгливо тащил ее на весу. Затем он устал. Через две минуты ему стало нехорошо. А еще минуту спустя он почувствовал, что близок к инфаркту.

Вслед за ним Кузьменко и Лосик тащили сервант. На узких площадках они сдавленными голосами шептали:

– Так… На меня… Осторожно… Правей… Хорошо!

Мужчины сложили вещи на асфальт. Предметы выглядели убого. Стекла из шкафа были вынуты. Изношенный чемодан не отражал солнечных лучей. Картины Лосик прислонил к стене. Изнанка была в пыли. На ржавых гвоздях повисли узловатые веревки.