Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII

Присмотревшись к поведению хозяйки салона на улице Турнон, легко обнаружить, что мадам де Лож по отношению ко всем литераторам, за исключением Бальзака, демонстрировала скорее чисто внешнее, чем истинное уважение. По крайней мере, в последнее время, когда она еще устраивала приемы в Париже, это делалось куда в большей степени для того, чтобы избавиться от любопытных, которые пожелали бы слишком глубоко проникнуть на территорию ее тайных намерений и действий, чем из каких-либо других побуждений, включая интерес к словесности. Литераторы как бы служили фасадом, такой ширмой, за которой она могла скрывать настоящую свою деятельность. Многочисленные документы доказывают, что молодая женщина уделяла намного больше внимания политическим делам и интригам протестантов, чем проблемам литературы.

Однажды (точную дату установить оказалось невозможно) в доме мадам де Лож появился немец-гугенот, представитель князей Анхальтов во Франции, по фамилии Борстель. Он быстро привязался к хозяйке, стал ее самым любимым другом, единственным советником по интимным вопросам. Она часто запиралась с ним под предлогом того, что гость обучает ее основам системы политических взглядов Макиавелли. В то же самое время она принимала у себя, устраивая частные аудиенции, дипломатов самых разных национальностей, но все они как один были лютеранами. Чтобы сбить с толку шпионов, которые могли бы застать ее врасплох в разгар какого-либо из этих тайных совещаний, она всегда, пока шли эти встречи, изображала из себя полнейшую невинность, притворялась этакой скромницей, вышивающей по канве изящные узоры, почему и не выпускала из рук иглы и шелков. Какие проблемы она обсуждала с этими людьми, подозревавшимися в содействии мятежу религиозных партий? Об этом знал только кардинал Ришелье, который организовал бдительную слежку за возмутительницей спокойствия в стране.

Кроме всего прочего, мадам де Лож к тем временам уже давно удалось завоевать, неведомо каким путем, страстную привязанность Гастона Орлеанского, родного брата Людовика XIII. В семье принца прозвали из-за этого «птичкой в клетке мадам де Лож». Еще подростком он постоянно ей исповедовался. Став молодым человеком, главой партии мятежников, которые замышляли убийство кардинала, более того, в их намерения входило свергнуть с престола никчемного и не имеющего наследников короля, принц продолжал посещать свою старшую подругу и информировать ее обо всех своих поступках и устремлениях, тем самым усиливая подозрения Его Высокопреосвященства в ее адрес. В 1626 г., когда после провала первой попытки принца действовать, предпринятой под влиянием маршала д'Орнано[142], он помирился с братом и получил обратно свой дворец и все свое достояние, Гастон немедленно назначил госпоже де Лож в благодарность за ее добрые услуги и посредничество пенсион в 4 000 ливров из своих средств. Ришелье, правда, чуть позже, при первом же удобном случае, отобрал этот дар, отменив выдачу пособия.

Это позволило госпоже де Лож окончательно убедиться в том, что она навлекла на себя гнев человека, который жестоко наказывает своих политических противников. Возникает вопрос: а дальше? Продолжала ли она тем не менее упорствовать в тайном служении интересам своих единоверцев, осажденных в Ларошели, и принцев, снова замышлявших мятеж против короны? Есть основания предполагать, что так оно и было, ибо в 1629 г., когда Ларошель сдалась на милость победителя, а мятеж принцев был придушен, не успев начаться, она почувствовала, что положение внезапно стало шатким, заперла дом и укрылась в замке Лапло в Лимузене, где жила ее дочь Катрин с мужем Шарлем де Лекуром.

Вот так «скоропостижно скончался» салон, имевший столь громкую репутацию не только во Франции, но и за ее рубежами, что такие прославленные воины, как шведский король Густав-Адольф и Бернар Саксен-Веймарский, которых никак нельзя было заподозрить в повышенном внимании к проявлениям истинно французского духа, как говорят, сильно интересовались его судьбой.

И в результате Отель Рамбуйе остался бы единственным местом, где еще были в почете литераторы, если б виконтесса д'Оши, освобожденная из плена благодаря смерти супруга и своего старого поклонника Малерба, не вернулась в Париж именно тогда, когда мадам де Лож в спешке бежала оттуда.