Повседневная жизнь в Северной Корее

Жизнь у беспризорников была опасная. Они не могли спокойно спать из страха, что кто-нибудь, хотя бы даже товарищ по шайке, украдет то немногое, что у них есть. Ходили страшные истории о взрослых, которые охотятся на детей. Не ради сексуальных утех, а ради пропитания. Хюку рассказывали о людях, которые хватают ребенка, убивают его, а затем разделывают и продают мясо. Позади вокзала, рядом с путями, сидели продавцы, варившие суп и лапшу на небольших горелках. Поговаривали, что сероватые куски, которые плавают у них в бульоне, — человеческая плоть.

Неизвестно, насколько эти легенды были правдивы, но по городу они расползались активно. Госпожа Сон слышала историю о каннибализме от одной разговорчивой женщины, с которой познакомилась на рынке. «Никогда не покупай мясо, если не знаешь точно, откуда оно взялось, — мрачно предупреждала аджума. Она уверяла, что лично знакома с кем-то, кто пробовал человечину и посчитал ее очень вкусной. — Если не знать, то ее ни за что не отличишь от свинины или говядины». Госпожа Сон слушала, помертвев от ужаса.

Истории становились все страшнее и страшнее. Говорили, будто какой-то мужчина сошел с ума от голода и съел собственного младенца, а одну женщину на рынке арестовали за продажу супа, сваренного на человечьих костях. От тех, с кем мне довелось беседовать, я узнала, что в действительности зафиксировано по меньшей мере два случая (один в Чхонджине, другой в Синыйджу), когда людей арестовали и казнили за каннибализм. Как бы то ни было, можно, пожалуй, заключить, что практика поедания себе подобных не получила в КНДР широкого распространения — даже такого, как в Китае во времена голода 1958–1962 годов, унесшего 30 млн жизней.

Но даже если отмести опасность людоедства, дети не могли выживать на улице подолгу. Самые маленькие редко протягивали больше нескольких месяцев. Старшая дочь госпожи Сон, Ок Хи, которая жила на втором этаже дома напротив вокзала, каждый день проходила мимо таких детей. «Вот эти малыши к утру будут уже мертвы», — говорила она себе, пытаясь отчасти оправдать свое бездействие.

Большинство чхонджинцев, с которыми мне довелось общаться, рассказывали о многочисленных телах, валявшихся вокруг вокзала и в поездах. Одна женщина, раньше работавшая на фабрике, вспомнила, как в 1996 году она ехала на поезде из Кильччу в Чхонджин и обнаружила, что один из мужчин в ее вагоне мертв. Это был офицер в отставке, зажавший в скрюченных пальцах членский билет Трудовой партии. Другие пассажиры не обращали на труп никакого внимания. Скорее всего, его убрали, только когда поезд доехал до Чхонджина.

Уборщики регулярно обходили территорию вокзала и грузили умерших в деревянную тачку. В первую очередь рабочие инспектировали залы ожидания и привокзальную площадь, пытаясь определить, кто из тех, кто скорчился на полу, не шевелится уже со вчерашнего дня. Хюк говорил, что в отдельные дни с вокзала вывозили до тридцати тел. Установить их личность чаще всего не удавалось, так как документы у них успевали украсть вместе со всей более или менее приличной одеждой и обувью. Искать родственников смысла не имело, поскольку чаще всего они были разбросаны по стране или мертвы. По этой причине всех подобранных покойников хоронили в общих могилах, что считалось позором в конфуцианском обществе, где многие верили, будто местонахождение могил предков имеет большое значение для счастья последующих поколений.

На нескольких таких похоронах, состоявшихся у китайской границы, присутствовали члены южнокорейской буддистской организации «Добрые друзья» и сотрудник американского благотворительного фонда Эндрю Нациос. Он видел, как тела, завернутые в белые виниловые простыни, опустили в огромную яму за кладбищенской оградой. После этого рабочие застыли, опустив головы, как будто в молчаливой медитации или молитве.

Хюк считает, что его отец, вероятно, похоронен в одной из таких могил. Как рассказал парню знакомый, встреченный им много позже, зимой 1994 года отец некоторое время прожил на станции, а в 1995-м попал в больницу. Этот гордый человек, который утверждал, что никогда не станет воровать, был одним из первых кандидатов на голодную смерть.

После того как Хюк потерял надежду найти отца, у него больше не осталось причин сидеть в Чхонджине. Он начал забираться на поезда, что оказалось довольно легко. Составы медленно ползли по разбитым путям, делая частые незапланированные остановки. Хюк бежал за поездом, хватался за поручни между вагонами и по-обезьяньи подтягивался наверх. Вагоны были настолько забиты людьми, что полицейские с трудом пробирались по проходам для проверки билетов и разрешений на поездку. Хюк не любил замкнутых пространств, поэтому предпочитал забираться на крышу. Кровли вагонов были слегка покатыми, как горбушки хлеба. Парень находил самое ровное место посередине и растягивался там, чтобы не задевать тянущиеся над головой электрические провода. Подложив под голову мешок с пожитками, он мог ехать так часами, убаюкиваемый покачиванием поезда, глядя на несущиеся по небу облака.