Прах и безмолвие

Она должна была уехать 8 февраля. Я предложил довезти ее до Хитроу на машине, но, несмотря на теплую погоду, она сказала, что боится гололеда на дорогах и поедет в аэропорт на электричке. Она отказалась от моего предложения проводить ее, ссылаясь на то, что она знает, как много у меня работы; а когда я попытался настаивать, раздраженно спросила, неужели я думаю, что она не в состоянии сама доехать до аэропорта. Тогда я перестал настаивать и действительно пошел в воскресенье утром на стройку, пользуясь тем, что стояла подходящая для проведения работ погода. Я даже не был дома, когда она уезжала. И потому перестал волноваться, только когда она позвонила, как я думал, из Лос-Анджелеса сказать, что добралась нормально.

С тех пор я ничего о ней не слышал, кроме того, что пару раз ей звонила какая-то женщина. Когда же я сказал, что Гейл сейчас нет в Англии, она издала возглас недоверия и повесила трубку. Потом, сегодня вечером, она опять позвонила. Я уверен, что это была та же самая женщина. У нее был молодой голос, и она говорила с йоркширским акцентом, правда, не очень сильным. Женщина спросила, неужели я все еще верю, что Гейл в Америке. Я ответил: „Конечно“. А она сказала, что я ошибаюсь и что, если я хочу увидеть Гейл, мне надо пойти на Хэмблтон-роуд, 18, и повесила трубку.

Я тут же позвонил матери Гейл в Лос-Анджелес. Я поговорил с ее прислугой-сиделкой, которую моя теща наняла в связи со своей болезнью. Сиделка сказала мне, что Гейл вообще не приезжала, но что они получили от нее телеграмму с сообщением, что она заехала повидать своих друзей на Восточном побережье и даст знать, как только определится день ее приезда. Никто этому не удивился, потому что Гейл вообще всегда была страшно импульсивной натурой. Я не стал объяснять причину моего звонка и попросил прислугу-сиделку ничего не говорить моей теще, миссис Делгадо, потому что не хотел ее волновать. Но сам я очень встревожился, и единственное, что мне пришло в голову, — это пойти на Хэмблтон-роуд.

Я приехал в 10.30 вечера. Свет в доме горел, но мистер Уотерсон довольно долго не открывал дверь. Когда же он увидел меня, то сначала смутился, а потом сказал: „Вы все знаете, не так ли?“ И раз он так сказал, я уже все знал.

Как ни странно, я даже не рассердился, возможно из-за ощущения, что он испытал облегчение, увидев меня. Он продолжал: „Вам лучше войти в дом“. А я спросил: „Где она?“ Он ответил: „Наверху, но только не вбегайте туда. Она в очень странном настроении“. Я спросил, что он хочет этим сказать, а он ответил, что она напилась и говорит о самоубийстве. Я пробормотал что-то вроде: „А она этим и тебя достает? Вот счастье-то тебе привалило“. А он спросил: „Вы хотите сказать, с ней такое и раньше случалось? Ну, слава Богу. А то я совсем в штаны наложил, когда увидел этот пистолет. Он у нее правда заряжен?“

Упоминание о пистолете меня прямо-таки сразило. Я знал, что у Гейл были пистолеты, но полагал, что они хранятся в Йоркском „Клубе владельцев оружия“, членом которого Гейл являлась. Заметив мою реакцию, Уотерсон опять разволновался. Это была странная ситуация. Мы должны были бы вцепиться друг другу в глотку, а вместо этого нас, по крайней мере временно, объединила тревога за Гейл.

Мы вместе поднялись наверх. Возможно, это была наша ошибка, потому что, когда Гейл увидела нас, она начала смеяться и кричать что-то о том, что все никчемные мужчины в ее жизни вечно держатся друг друга, а единственный настоящий мужчина из всех, кого она знала, мертв. Она была пьяна и сидела голая на постели. В руках у нее был этот револьвер. Я попросил ее отдать его мне. Она засмеялась и приставила его к подбородку. Я сказал ей, чтобы она не делала глупостей. Эти слова были не самыми подходящими в данном случае, но я не мог придумать ничего другого. А она смеялась все громче и громче, и я увидел, как ее пальцы нажимают на спуск. И тогда я бросился к ней, чтобы схватить оружие.

Я не могу точно описать, что произошло потом. Помню только, что револьвер выстрелил, и я стоял, держа его в руке, а Гейл лежала поперек кровати с разнесенной вдребезги головой. А некоторое время спустя, не знаю точно, через сколько минут, в комнату вошел мистер Дэлзиел.

Этот ужасный случай сделал меня несчастным на всю жизнь. Я любил свою жену и уверен, что только страшное чувство вины, мучившее ее все время после смерти отца, заставило ее искать утешения в супружеской неверности. И я знаю, что, несмотря ни на что, мы могли бы все уладить.

Подписано мною: Филип Свайн».

— Ну, что ты на это скажешь? — спросил Дэлзиел.

— Я не знаю, все это так… странно, — ответил Паско.

— Конечно, чертовски странно! Все сказки всегда звучат странно! Чего он до сих пор не знает, так это, что я видел этот револьвер у него в руке до того, как раздался выстрел. А когда мы получим версию мистера Грегори Уотерсона, мы будем иметь два показания против одного, и он у меня не выкрутится!