Правда о «золотом веке» Екатерины

Или вот помещик князь Ширятин, который запорол трех егерей. Подлые мужики подстрелили на охоте его любимую борзую суку. Тут характерны два обстоятельства: первое состоит в том, что раненая сука поправилась. Второе в том, что мы знаем о состоянии здоровья ценной охотничьей собаки: в источниках о борзой суке написано так же подробно, как и о трех мужиках, умерших под плетьми.

Вот и определите, «правильно» убил их князь или «неправильно». Убивать нельзя, но пороть плетью — можно. А ведь князюшка находился в состоянии аффекта: любимого песика убили!

Или когда крепостных секли публично, на глазах жен, мужей, детей и родителей. Когда за недоимки сажали в погреб без света, на хлеб и воду или приковывали на цепь, не спуская неделями и месяцам. В этих–то случаях никакого нарушения закона не было и в помине: не убивает ведь, не пытает, кнутом не бьет.

И ведь не только в физических истязаниях дело. Можно не тронуть человека пальцем, но совершенно раздавить его личность, было бы желание. Тот же князь Ширятин, кстати, имел обыкновение раздавать породистых щенков бабам, кормящим грудью, чтобы выкармливали и щенка. Потом точно так же поступали и многие другие страстные охотники его круга, так что «изобретение», что называется, пришлось «в жилу» российскому дворянству.

Власть помещика была так необъятна, что открывала дорогу самым невероятным злоупотреблениям. И для превращения крепостных в жертв злобности и самодурства «просто» плохого, душевно скверного человека. И для превращения их в заложников извращенцев, людей с патологическими чертами характера.

Но даже поступки людей вроде бы не жестоких и не злых оборачивались издевательством не меньшим, чем кормление грудью щенков или топление новорожденных младенцев.

СУВОРОВ И ДРУГИЕ ПАТРИОТЫ

В качестве примера возьму хотя бы известный, многократно описанный случай, когда граф Александр Васильевич Суворов обнаружил как–то: в его имении Ундол, под Владимиром, очень много холостых парней, «бобылей». В те времена для ведения полноценного хозяйства нужны были и мужские, и женские руки, и бобыли наносили ущерб — и самим себе, и крестьянской общине, и барину.

— Почему не женаты?!

— Невест не хватает, батюшка…

Невест и правда не хватало, а в соседних селах не всегда отдавали «своих» девиц — ведь они, девицы, принадлежали другим помещикам и денег стоили…

— Купить невест! — велел Суворов.

Невест немедленно купили, на первой же ярмарке, и сам Суворов встречал привезенных девиц возле церкви.

— С телег долой! По росту стройся!

Невесты построились по росту, так же по росту построились и женихи.

— Невесты, под руки женихов бе–ери! В церковь шагом а–арш!

Что характерно, священник все это безобразие венчал. А у молодоженов после венца возникла одна–единственная проблема: не все могли запомнить в лицо своих мужей и жен. Но из положения вышли легко: опять построились по росту, и сразу все стало понятно.

С суворовским селом Ундол, тем самым селом Ундол, которое вместе с Алепиным в XX веке воспел Владимир Солоухин, связана другая «суворовская» история. В поместьях Александра Васильевича был заведен обычай — не отдавать в рекруты своих крестьян, покупать рекрута на стороне. Половину стоимости рекрута платил барин, половину — сами мужики. И возникло у крестьян Ундола желание в этот раз не покупать рекрута, сэкономить немного денег: ведь есть в Ундоле негодный бобыль, у которого нет ни путного хозяйства, ни хорошей избы, ни даже чашки и ложки…

Насчет чашки и ложки мужики, скорее всего, «загнули», очень уж им не хотелось покупать рекрута, тратить денежки, если можно сдать «негодного» односельчанина.

Ответ Суворова был прям, как его героические переходы, прост и крут, как штурм Измаила: построить бобылю избу, завести хозяйство, а замуж выдать за него дочку старосты! Чтоб не писал староста барину, чего не надо, и чтобы поделился своим относительным богатством, помог экономически подняться еще одному плательщику оброка.

И делайте со мной все, что хотите, а я не вижу разницы между этой массовой свадьбой, принудительной женитьбой на дочке старосты (которая, скорее всего, и смотреть не могла без отвращения на нищего бобыля) и борзым щенком, молочным братом крестьянских ребятишек. Такое же отвратительное отношение к людям — в лучшем случае как к полезному сельскохозяйственному инвентарю, «говорящим орудиям».

Ярким проявлением фантастического бесправия крепостных стали крепостные гаремы, и явление это совсем не такое редкое, как может показаться. Известна анекдотическая, но совершенно реальная история, когда в 1812 году, во время встреч Александра I с московским дворянством и купцами, некий помещик в пылу патриотического энтузиазма закричал царю: «Государь, всех бери — и Наташку, и Машку, и Парашу!» Это возложение гарема на алтарь Отечества легко счесть эксцессом… Но за этим эксцессом стоят достаточно страшные и не такие уж редкие явления.

Известный мемуарист Я.М. Неверов рисует совершенно потрясающую картину крепостного гарема, который был в доме его родственника помещика П.А. Кошкарова.