Правда о «золотом веке» Екатерины

Но первые преемники Петра хотя бы отменили снаряжение карательных экспедиций по сбору недоимков, и налоги стали выколачивать на местах воеводы. При Анне Ивановне правительство быстро убедилось, что местные чиновники не способны выколачивать деньги из нищих и продолжающих нищать мужиков. Опять, как в последние годы жизни Петра, оккупировавшего собственную страну собственной армией, снаряжались специальные «доимочные облавы» — вымогательные экспедиции для выбивания налогов.

Посланные из столицы войска во главе со все теми же гвардейцами обрушивались на тех, кто должен был собирать налоги на местах. Областных управителей, включая воевод, заковывали в цепи, помещиков–и деревенских старост морили голодом, да так, что были смертные случаи. Крестьян били на правеже, продавая у них буквально всё, что только было можно, вплоть до носильных вещей и посуды.

«Повторялись татарские нашествия, только из отечественной столицы. Стон и вопль пошел по стране»

[21. С. 166].

Народ с большим или с меньшим основанием связывал все это с засильем немцев при дворе: мол, понятное дело, им русских людей не жалко.

Уже в мае 1730 года иностранцы писали, что всем в Российской империи заправляют немцы, а русских это страшно раздражает и даже пугает.

В дальнейшем эта вражда к иноземцам, особенно к немцам, на протяжении режима Анны Ивановны будет только возрастать. Мол, это они во всем виноваты!

Такова же и оценка историков — в равной мере историков XIX века и современных.

«Самый приближенный человек, фаворит, был иностранец низкого происхождения. Анна и Бирон понимали очень хорошо, что русские люди, в первую очередь русская знать, не могли сносить этого спокойно… естественно, оскорбители питали неприязнь к оскорбленным»

[31. С. 262].

Впрочем, историк, очень склонный к самым взвешенным оценкам, С.М. Соловьев полагает, что некоторые из этих иноземцев, хотя бы Остерман и Миних, были очень талантливы и к тому же так обрусели, что уже и не воспринимались как иностранцы. Но

«нельзя было помириться с теми условиями, которые их подняли и упрочили их положение: перед ними стоял фаворит обер–камергер граф Бирон, служивший связью между иностранцами и верховной властью. Бирон и Левенвольды, по личным своим средствам вовсе не достойные занимать высокие места, вместе с толпою иностранцев, ими поднятых и им подобных, были теми паразитами, которые производили болезненное состояние России в царствование Анны»

[31. С. 268—269].

При этом Бирон

«…не был развращенным чудовищем, любившим зло для зла; но достаточно было того, что он был чужой для России, был человек, не умерявший своих корыстных устремлений другими, высшими. Он хотел воспользоваться своим случаем, своим временем, своим фавором для того, чтобы пожить хорошо за счет России. Ему нужны были деньги, а до того, как они собирались, не было никакого дела; с другой стороны, он видел, что его не любят, что его считают недостойным того значения, которое он получил, и по инстинкту самосохранения, не разбирая средств, преследовал людей, которых он считал опасными для себя и для того правительства, которым он держался. Этих стремлений было достаточно для произведения бироновщины»

[31. С. 269].

Это, замечу, еще очень обтекаемая, приличная редакция мнения, общего у современников события, у русского образованного общества добрые триста лет и у профессиональных историков. Есть и гораздо более жесткие редакции этого мнения.

Справедливо ли это суждение, которое повторяют уже почти триста лет, — со времен Бирона и до наших дней?