Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

«Генри И ничего не делает, – говорила она разделочной доске, готовя нам ужин. – Он просто сидит, читает газеты да рявкает приказы».

– Генри И – расист, – бубнила она над палочками, держа обжаренную стручковую фасоль над миской с белым рисом. – Он постоянно твердит, что чернокожие на складе воруют, хотя у него нет никаких доказательств.

– Тогда почему он берет их на работу? – удивлялась я.

– Потому что они обходятся дешевле.

– Потому что он дешевка.

– Потому что он расист.

– Потому что он дешевка-расист.

Он всегда был только Генри И – не просто Генри, не просто И, но обе части имени вместе. Как будто он не был бы ее начальником, не будь он одновременно и Генри, и И.

На складе вместе с Ма-Ма работала одна женщина. Тоже китаянка, но старше, говорила Ма-Ма, и она была влюблена в Генри И.

– Разве он не старый? – удивлялась я.

– Старый, – подтверждала Ма-Ма. – Даже старше, чем эта женщина.

– Как же она может любить такого дряхлого старика? – не понимала я.

– Одиночество делает людей странными, – размышляла Ма-Ма вслух, словно сама с собой.

Я тоже была одинока, но я бы ни за что, казалось мне, не влюбилась в расиста, да еще морщинистого.

С того дня и впредь я начала думать об этой женщине как об Ай-А-И – Тетушке Любви.

* * *

Однажды в субботу жара была такая, что Ма-Ма получила разрешение привести меня к себе на работу. Она не хотела, чтобы я целый день парилась в нашей крохотной квартирке. По словам Ма-Ма, в окне складского офиса был маленький кондиционер. Однако она делила этот офис с Ай-А-И и Генри И, так что я должна была вести себя послушно и тихо. Я кивнула с невозмутимым видом и постаралась скрыть досаду на то, что придется лишиться целого дня свободы, полного книг, телевизора и не нагруженного ничьими заботами, кроме моих собственных.

В первое утро, когда я поехала на склад вместе с Ма-Ма, она вывела меня из метро на станции «Канал-стрит», которую я прежде никогда не видела. Это был противоположный конец Чайнатауна. Там повсюду были китайские надписи, но, в отличие от Восточного Бродвея, китайцев было не так много. Зато там было много белых, которые выглядели как‑то не так, как обычно, хотя мне потребовалось несколько минут, чтобы разобраться почему. Наконец я пришла к выводу, что, должно быть, все эти люди были не из Нью-Йорка, потому что они были толще, неуклюжее, радостнее ньюйоркцев. Еще они были одеты так, словно подражали персонажам из фильмов, действие которых происходило в Нью-Йорке. Казалось, что им неудобно в такой одежде, что они не привыкли носить эти вещи – либо сплошь черные, либо слишком уж яркие и явно не предназначенные для того, чтобы объединять их в одном наряде, тем более на этих людях, которые их на себя напялили.

Мы продолжали путь, и постепенно эти взволнованные, корпулентные белые люди стали попадаться все реже, и толпа снова стала нормальной – состоящей из жилистых ньюйоркцев в поношенной одежде и с изнуренными лицами. Окрестности начали напоминать мне Бруклин: хотя на этих улицах размещались склады, они тоже были покрыты граффити.

Ма-Ма замедлила шаг у одного из складов, и я увидела, что его дверь приподнята над землей – этакий большой левитирующий рот, открытый прямо напротив задницы грузовика, припаркованного перед ним. Мы поднялись по лестнице, ведущей нас прямо в этот рот. Несколько мужчин, чернокожие и латиносы, собрались в здании склада; одни поднимали и перемещали коробки, другие сидели без дела. Форму они не носили, но одежда их была похожей: черные футболки, джинсы в пятнах, рыжие ботинки. Они тепло поздоровались с нами и, похоже, откуда‑то знали, как меня зовут, но я их дичилась. К тому времени я уже научилась остерегаться всех незнакомых мужчин, особенно тех, которые не были китайцами, как и учил меня Ба-Ба. Но Ма-Ма, казалось, чувствовала себя рядом с ними свободно, а надо сказать, что она уже давно почти нигде не чувствовала себя свободно. Это побудило меня торопливо, стеснительно улыбнуться краешками губ перед тем, как Ма-Ма повела меня к лестнице в дальнем конце большого складского помещения.

Лестниц оказалось много, и пока мы по ним поднимались, я почувствовала, что рука Ма-Ма снова напряглась. Лестница выплюнула нас на очередной этаж склада. Мы проходили мимо одного темного стеллажа за другим и, наконец, добрались до офиса, который выглядел как очередной складской зал; яркие трубки светильников свисали с потолка лишь чуть ниже металлических труб.

На полу в сторону ржавых широких окон тянулись два ряда столов. На каждом столе высились стопки документов и стояло по одному слабенькому компьютеру. Столешницы были сбиты из настолько грубо оструганных досок, что при одном взгляде на них руку саднило, как будто я уже засадила занозу.