Прекрасное видение

Я глубоко вздохнула. Передо мной в черной воде качался и плыл светящийся огонек. Пахло мятой и какой-то болотной травой. В углу кто-то чуть слышно пошуршал веником. «Мыши?..» – подумала я, чувствуя – сейчас и в самом деле усну. Анна Казимировна стояла у меня за спиной. Я видела лишь край ее длинной рубахи. Ее глуховатый голос то пропадал куда-то, то снова звучал рядом. Казалось, она читает нараспев стихи. Я вслушивалась, стараясь запомнить, но голова тяжелела, веки опускались. Все острее, резче пахло травой.

– Встану благословясь, пойду перекрестясь – из избы в сени, из сеней в двери, из дверей в ворота, из ворот в болота, из болот в чисто поле. В чистом поле лежит камень-горюн, на камне – мать честная пресвятая Богородица слезу точит, в реке косу мочит. Я паду к ногам пресвятой матери, возмолю ее о великой милости. Помоги, мать пресвятая Богородица, чтобы раб божий Петр от жены своей, рабы божьей Нины, ни душой, ни телом, ни разумом не отходил… Удержи его, мать честная Богородица, от белой, от черной, от рыжей, от черемной, от трех дорог, от дурного глаза, от плохого слова, от ночной думы… Приведи, мать Богородица, раба божьего к жене его, рабе божьей, дай им жизнь долгую без слова бранного, дай любовь крепкую без шишиги-разлучницы, дай детей горшок да внуков мешок… Да горшок семиведерный, да мешок без дна…

«Господи, куда столько?..» – было последнее, что я подумала. Огонек свечи погас, отяжелевшие веки опустились сами собой.

Я очнулась от резкого света, ударившего по глазам. В окно баньки светило солнце. Потушенная свеча чернела скрючившимся фитильком, шайки с водой не было. Анна Казимировна, уже одетая, сидела на полке напротив.

– Ой, сколько времени? – испуганно пробормотала я.

– Не беспокойся, проше пани, – улыбнулась старуха. – Полчаса не прошло, как мы вышли. Мужики твои и спохватиться не успели.

– Как вы это делаете? – одеваясь, спросила я.

– А вот так, – популярно объяснила Анна Казимировна. Усмехнулась углом губ, взяла шайку и исчезла с ней за дверью.

Ребята и в самом деле не заметили нашего исчезновения, вдохновенно копаясь в старом телевизоре. Задняя крышка «заслуженного пенсионера» была снята, на столе лежала сдернутая со стены афиша, а на ней высилась горка каких-то лампочек и болтиков. До меня донесся оживленный спор:

– Да, Васильич, дело говорю – контакты…

– Какие, на хрен, контакты – всю проводку надо менять.

– Я думаю, шестимиллиметровый подойдет. Ну-ка, подержи вот здесь.

– Блин!!! Раб божий! Гляди, куда суешь! Уйди, не доводи до греха!

– Ах вы, черти! – всплеснула руками Анна Казимировна. – Какого, я спрашиваю, лешего телевизор раскурочили? Так хоть раз в месяц известия показывал, а теперь? Кто его после вас собирать будет? А картину зачем сняли, чем мешала? А ну, геть отсюда!..

Старуха подскочила к столу, дала подзатыльник подвернувшемуся под руку Вовке, сгребла на стол винтики и лампочки и дернула на себя афишу.

– Да что ей сделается, картине вашей? – обиженно сказал Вовка. – Не порвали, не помяли… Специально сняли, чтоб не зацепить чем-нибудь, а вы – орать… Э, бабушка! Анна Казимировна, вы чего? Анна Каз…

Старуха вдруг схватилась за грудь. Пестрый лист афиши выпал у нее из рук и плавно опустился на пол, а саму Анну Казимировну в последний момент успел подхватить Миша.

– Бабушка, что с вами? – в один миг все мы сгрудились возле нее. Признаться, я на секунду подумала, что старушка повредилась умом. Анна Казимировна бормотала что-то бессвязное, путая русские и польские слова, и обеими руками махала на афишу, а на лице ее были изумление и ужас. Мы ничего не могли понять и бестолково суетились вокруг. Спас положение Бес.

– Да вашу мать, заткнитесь!!! – громоподобно рявкнул он, разом перекрыв наши охи и расспросы. Стало тихо. Яшка сел на кровать рядом с Анной Казимировной, рывком поднял с пола афишу и хрипло спросил:

– Что?

– Вот… он. – Дрожащий сморщенный палец ткнул в лицо Тони Моралеса.

Через пять минут мы напоминали воинское подразделение, поднятое по тревоге. Я, в шубе на одном плече и незастегнутых сапогах, металась по комнате в поисках своего платка. Вовка, ругаясь, шнуровал ботинки, Миша застегивал куртку. Бес, уже одетый, стоял у двери и подгонял нас сержантскими криками. Анна Казимировна сидела на кровати со скомканной афишей в руках и повторяла:

– Ах, старая дура, старая ведьма… Семь лет уж эта картина висит, мне и невдомек… Ванда привезла, повесила – и ладно. И внимания-то никогда не обращала и не смотрела по неделям на нее… Это ж он, он, испанец этот! Он тут у меня был! И топором он на меня замахнулся! Глаза шалые, как у пьяного… То-то ж я рожу эту цыганскую узнала! Еще бы не узнать, когда она на меня восьмой год со стены смотрит! У-у, пся крев, разбойничья душа…

– Тех, других, точно не знаете? – в десятый раз спросил Яшка.

– Да вот тебе крест! Я и его-то не вспомнила бы, кабы вы картину не сняли. Господи-и-и… Что же делать-то?

По лицу Беса было видно, что для него этого вопроса уже не существует. Он был готов сорваться с места и выходил из себя, глядя на наши черепашьи, по его темпам, сборы.